Winter has come

— Эллия Старк. Звучит так странно, — впервые за долгое время она встретила утро с улыбкой. — Джон Старк, — не менее странно, — хрипловатый смех потрескивал, словно огонь в камине. И было так легко, так уютно. Джон привлёк её к себе, мягко обняв, точно огромный кот. Эллия прижалась своим обнаженным телом к его обнаженному телу, и он не отпрянул. Новая маленькая победа. Тогда она прикоснулась пухлыми розовыми губами к его руке, оставляя жаркий след. И после этого Джон не убрал руки. «Теперь ты мой, Джон Сноу, и никто мне не помешает» — лукавая полуулыбка выдавала её мысли, но кто запретит ей теперь?       В предрассветном сумраке он казался ей ещё идеальней, ещё притягательней, ещё прекрасней. Эллия ловко вынырнула из-под его рук, и присела, пристально разглядывая Джона. — Что? — он с улыбкой сел рядом.       Она ничего не ответила, только вскинула одну бровь, все также лукаво улыбаясь. Она снова была девочкой, что любила персики и жила без забот. Облегчение пришло внезапно, и оттуда, откуда она не ждала. Эллия боялась брака, боялась, что он сломает её, боялась, что лорд-муж подчинит её себе. Но все случилось иначе. «Джон не такой, как остальные мужчины, он чище, лучше». И она была ему благодарна, за нежную заботу, и то уважение, которые он проявлял к ней. Быть может, любовь не самое важное в браке, быть может, есть вещи гораздо важнее?       Она поцеловала его руку ещё раз, с благодарностью, с признательностью, с любовью, со всеми чувствами, переполняющими её хрупкую душу. Джон накрыл её собой, и ей казалось, что даже «Стена» по сравнению с ним лишь ветхий шалаш. Надежнее Джона нет ничего. Он лёд, он сталь, он Север. Мозолистая ладонь легла на мягкую кожу в том самом месте. Он касался бережно, точно боясь разрушить хрупкую жизнь внутри.       Её живот уже округлился.       И хотя срок был не так уж и велик, Эллии хотелось думать, что её малыш все понимает и слышит. Она часто представляла себе его внешность, характер, нрав. Каким он станет, когда подрастёт? Унаследует ли её смуглую кожу, или пойдёт в своего «белоснежного» отца? Будет ли он свирепым как лютоволк Старков, или пылающим, словно солнце Мартеллов?       Прикосновение шершавых губ ко лбу заставило Эллию вернуться из мечтаний на холодные простыни покоев грандлорда. Джон уже хотел покинуть её, он привстал на постели, прощаясь, поцелуем в лоб. Он опять должен уехать, оставить её в замке одну. Но теперь как хозяйку Винтерфелла и Королеву Севера. — Ты не можешь уйти так просто, — она потянула его за плечо, и он, нехотя, поддался. Руки-змеи обвили напряжённую шею, глаза-обсидианы манили, а из её губ-лепестков вырывалось жаркое дыхание.       Она была прямо под ним такая тёплая и доступная, что отвергнуть её он не мог. Жесткие, шершавые губы, губы мужчины, сжали её коричневый сосок. Скупые северные поцелуи переплетались со страстными южными, рисуя на телах вьющиеся узоры из слюны. Белый волк покрывал собой её тело, спускаясь ниже, заставляя свою жену издавать то томные вздохи, то протяжные стоны. Живот принцессы был весь влажен от поцелуев, когда Джон прикоснулся своими губами к её нижним губам. Борода, чёрная, на свету казавшаяся почти рыжей, щекотала нежные бёдра. Эллия извивалась змеёй, то смеясь, то всхлипывая от удовольствия. Ей мерещилось, что это длилось вечность, ей мерещилось, что это длилось лишь миг. Он завёл её руки за голову, и она ощутила кисловатый привкус своих соков на его языке. — О, Джон, — тихо пропела Эллия, ощутив в себе Волка. Она выгнула спину, словно грациозная рысь, обхватив спину мужа ногами. В этот раз он не был зверем, не был Первым Человеком, он был Джоном из Винтерфелла, Королем Севера, добрым мужем и властелином её тела. С каждым новым толчком сознание покидало дорнийку, уносилось в далекие земли. Ей чудилось, будто она стала ветром, что гонит лёгкие летние облачка, будто она стала морем, что качает слабые волны, будто она стала всем миром, растворилась в нем, каждой крупицей своей души и тела.       Член Джона ворвался так сильно, грубо, не сдержанно, что девушка вскрикнула. Чувствуя, как густая, горячая жидкость наполняет её нутро, она вновь ощутила себя в собственном теле, ещё секунда и каждый мускул тела содрогнулся в сладостной судороге. Его имя вновь сорвалось с губ, но своего она так и не услышала: лишь что-то похожее на звериный рык.       Её король повалился рядом, устало дыша, вновь привлекая её к себе, прижимая чернявую головку к своей белой, испещрённой шрамами груди. Эллия смотрела из окна, как отъезжали всадники, с волчьими щитами, как за ними ровным строем шли пешие со знамёнами: с тритоном, лосем, латным кулаком, медведем. Джон вел своё войско к «Стене», и его сгорбленная фигура давно растворилась в общей гуще коней, людей и обозов.       Король уехал и оставил свою королеву одну.       Эллия сидела на подоконнике, нагая, всматриваясь в даль, куда увёл своё войско Белый Волк. Дверь распахнулась без стука, и в покои вошли три рыцаря, судя по эмблемам, которые успела заметить девушка, это были рыцари Долины, закованные в блестящие доспехи, держащие свои сверкающие мечи наготове. Эллии показалось, что сердце пропустило удар. В растерянности она смогла лишь прикрыть свои налившиеся груди руками и вжаться в холодную стену. — Одевайтесь, миледи, вас желает видеть леди Санса. И без глупостей! — рыцарь оперся на обнаженный меч.       Девушка не стала пререкаться и молча накинула на себя какое-то шерстяное платье, которое нашарила в сундуке. Она не успела найти плащ, как её схватили под руки и буквально вынесли во двор. Вырываться было бессмысленно и глупо. «Что за представление, седьмое пекло, она решила устроить?»       Один из рыцарей надавил на плечо, принуждая встать на колени, прямо в холодный, колючий снег. Леди Санса стояла перед ней, в своём прекрасном темно-зеленом платье с лютоволком, под штандартом с лютоволком, только лютоволка рядом с ней не было. — Миледи, как это мило с вашей стороны, выволочь меня средь бела дня во двор! — Эллия пыталась ухмыльнуться, но вышло скорее подобие оскала. Старк смотрела на неё все тем же ледяным взглядом, и невозможно было угадать, что творится в ее хорошенькой голове. Эллия всегда немного завидовала ее красоте: огненной копне волос, глазам цвета летнего неба, белоснежной коже и трогательному румянцу. Но сейчас среди всех милых черт проступало что-то совсем незнакомое. Пара жестких морщинок возле глаз, натянутая кожа на лбу — отпечаток тяжелых испытаний, изуродовавших нутро прежней Сансы. — Эта вещь принадлежит вам? — Санса взяла из рук слуги сверток и откинула ткань. Рукоять кинжала была хорошо знакома Эллии: рубины и яшма, бурая кожа и венчавшее все это золотое солнце, пронзенное копьем. Вот только она не видела его с тех пор, как отправилась за Джоном той роковой ночью. — Я не понимаю… — Отвечайте на вопрос, миледи, — стоящий справа рыцарь до боли заломил ее руку. — Да, седьмое пекло, да! Это мой кинжал, но он пропал еще… — Довольно, — не дав Эллии договорить, Санса сделала знак своим стражникам. Те тотчас же подняли королеву на ноги. — Его нашли в моих покоях, сегодня утром. Мейстер утверждает, что клинок отравлен, и у меня нет оснований не верить ему. Если это сделали не вы, миледи, то, по крайней мере, вы подослали убийцу. Уведите нашу королеву в башню, — бледная рука приподняла дорнийку за подбородок. — Ты теряешь рассудок, но не волнуйся. Я сделаю все, чтобы защитить твое дитя от тебя же.

***

      Девушку швырнули на холодный каменный пол, но перед ее взором все еще была мерзкая ухмылка, какой проводила ее Санса. Она слышала, как повернулся ключ в замке, и как опустилась тяжелая деревянная щеколда. Ну вот, она и попала в ловушку. В решетке на единственном оконце не было нужды. Прыгать слишком высоко: пока ее вели по лестнице, она насчитала примерно 300 ступенек. Полуразрушенная башня стояла в одиночестве, обдуваемая всеми ветрами. Очаг был завален камнями и мусором, последний раз его топили, должно быть, еще задолго до того, как она появилась на свет. Мебели не было вовсе. Постелью служила сваленная в углу солома, прикрытая старыми шкурами, потертыми и полными вшей. Ей не удосужились дать даже свечу.       Обуреваемая яростью, Эллия со всей силы стала барабанить кулаками дверь. — Я ваша королева! Выпустите меня, не то клянусь всеми богами, ваша смерть будет мучительной! Я жена вашего короля! Я приказываю вам! Приказываю! Вы не имеете права! Я королева!       Но чем дольше она кричала, чем сильнее била в дверь, тем отчетливее понимала, что никто ей не внемлет. Северяне верны северянам. И роди она хоть дюжину маленьких северных детей, для Севера она все равно останется южанкой, к которой не может быть доверия. Санса — вот их истинная королева. Света было так мало, что Эллия даже не могла найти занозы в своих руках, которые причиняли мелкую, навязчивую боль. Вконец обессилев, она рухнула на солому, проводив взглядом тройку юрких мышей, прошмыгнувших перед ней.       Все должно было быть не так, совсем не так. Принцессы и королевы не спят на соломе, их не сажают под стражу, не обращаются как с животными. Останься она в Эссосе и нежилась бы сейчас в своем бассейне, под раскидистым гранатовым деревом. Жесткая стерня не прорывалась бы сквозь одежду, а холод не пронизывал бы до костей. Но она пошла за светом, как велел ей голос Красной Жрицы, пошла за своей судьбой, которая привела ее в эту треклятую башню. Видимо ее судьба окоченеть здесь, погибнуть, не успев разродиться, сгнить, так и не попрощавшись с единственным любимым человеком. Забытье поглотило принцессу, не принося с собой отдыха.       Она очнулась уже вечером, в полном мраке, когда скрипнул засов, и слабый свет факела на мгновение осветил ее конуру. Железная миска была полна какой-то жижей, пахнущей пропавшей крупой и куриными потрохами. От одного запаха ее вывернуло прямо на каменные плиты. Ну нет, уж лучше уморить себя голодом, чем есть собачью еду. Эллия отшвырнула подальше тошнотворную мерзость и свернулась под шкурами. В этот раз ей снились рощи Волантиса, где переспелые персики, апельсины и гранаты падали к ее ногам с тяжелых веток. Но стоило ей поднять плод с земли и вонзить в него белоснежные зубы, как гниль и черви начинали сочиться вместо сладкого сока и мякоти. А из-за спины раздавался переливами знакомый смех. Красный Змей наблюдал за своей незадачливой племянницей, посмеиваясь и ухмыляясь. — О, дядя! Где же ты был все время? Разве ты не знал, как я страдаю? Разве ты не видел, как они издевались надо мной? Ты обещал защищать меня! Ты обещал! — принцесса хотела было коснуться лица Оберина, как из глаз его потекла багряная кровь, застилая родное лицо. И только сейчас она заметила, что дядины волосы топорщатся как-то странно, а рот неестественно перекошен. Эллия не видела, как Гора убил его, но слышала, что с нечеловеческой силой тот размозжил прекрасную голову Оберина.       Проснулась девушка в слезах, еще содрогаемая рыданиями. Судя, по тусклому свету в окне, был полдень. Ее била лихорадка, то ли от дурного сна, то ли от пронизывающего мороза, то ли от всего сразу. В этот день все повторилось вновь. Забытье, редкие картинки сновидений, кошмары, холод, мыши, колючая солома, твердые камни, снова забытье, слабый свет факела, мерзкое варево в миске. Желудок болел, требуя хоть какой-то еды, но заставить себя проглотить хоть немного этой гадости она была не в силах. Лучше уж умереть, чем стать животным. Так и уснула она голодной. На третий день ничего не изменилось. Или это был уже четвертый, или пятый? А может все один бесконечный, не заканчивающийся ужас? Может ей все только снится, и сейчас она проснется, от щекочущей бороды Джона, от касания его влажных губ? Но кошмар не прекращался, а она почему-то не умирала, примирившись с отвратительной едой, жесткой постелью и своими соседками-мышами. Не хватало только дать им имена, и она может считать себя одной из узниц, сошедших с ума, в сказках старухи Нэн. — О, Боги, если вы хоть каплю милосердны, дайте мне уйти к Вам, — вместо забытых молитв твердила Эллия, все больше погружаясь в бездну отчаяния. Но боги оставались глухи к ее мольбам, и оставляли ее живой, как жестоко с их стороны.