Winter has come

«Владыка, направь на нас свой свет»       Прекрасная леди с длинными локонами, кровавыми волнами спускающимися по гибкому стану. Ее красота была не из этого мира. Она завораживала, заставляла сердце сжиматься и пропускать удары, волновала горячую, юную и стылую, пожилую кровь. Прекрасная, прекрасная леди Мелисандра. Ледяная жрица огненного бога.       Эллия видела ее лишь единожды, но забыть ее уже не могла. Принцесса уже не могла точно вспомнить, что говорила ей Красная Женщина, пульсирующий, словно сердце, рубин так поразил ее, что она не могла отвести глаз. Красные локоны, красный шелк, красный рубин. Если бы голоса можно было описать цветом, то Эллия и голос ее назвала бы красным. Своими сладкими речами Мелисандра воспламенила дорнийское сердце, точно эмблема ее Красного Бога. Только запылало оно не от веры, а от страсти.       Горячие речи — опасны, могут внушить чувственным душам ложную веру в себя, в любовь, в провидение. Может быть все эти голоса, сны, собственные ее чувства лишь плод фантазий одинокой девочки? Весь путь — неверная тропинка, на которую ее толкнули?       Эллия ворочалась без сна, проваливаясь мгновениями в смутную дрему. В небольших покоях было слишком натоплено. По обе стороны постели стояли жаровни. От них шел едкий дым, отчего все предметы виделись смутными, приобретали странные формы, сливались с видениями из снов. С усилием перевернувшись на другой бок, молодая королева снова попыталась уснуть. Нет, это невозможно. Стоит опустить веки, как перед глазами шелестят эти багряные волосы, шелка, и пульсирует проклятый рубин. Перина конечно лучше, чем солома, но слишком уж жестка. Ноги и руки постоянно затекали, горло раздирал кашель, а спину ломило так, что искры из глаз летели при каждом движении. В серой башне Винтерфелла она засыпала от бессилия, безысходности, молясь всем старым и новым богам о милости умереть во сне, прекратить бесконечное мучение, но, бессердечные, они отказывали ей раз за разом. Вырвавшись из этого ада на земле, Эллия вновь обрела вкус к жизни. Ей хотелось жить, хотелось есть и пить, хотелось чувствовать, любить, хотелось тепла, солнца, хотелось уехать в Дорн, Волантис, куда угодно, лишь бы подальше от жуткого Севера. Будет очень жестоко, если монстры, именующие себя богами, решат вдруг забрать ее сейчас.       Огонь в жаровнях все еще плясал. Красные жрицы вечно высматривают в пламени своего бога. Дорнийка встала возле одной из них. Но, ни видений, ни голосов, лишь танцующие оранжевые язычки. Жаль. Если бы только увидеть снова красавицу из Асшая, хотя сейчас она уж верно постарела, и красные кудри поблекли, а молочная кожа подернулась легкой сеточкой морщин. Только бы увидеть. Жрица должна ей объяснить, что значили эти сны, эти голоса, верно ли она их истолковала? Она ведь в точности все сделала, как та ей велела. Сама во всем виновата. Асшай-у-Тени город обманщиков, колдунов, чародеев. И что же — ухватилась за слова ведьмы, да так, что каждую ночь стали являться во снах. Девочка, что любила персики, ждала чуда, искала свое предназначение, верила в пророчества. Женщина с разбившимися мечтами не может себе такого позволить. Забудь, забудь, забудь.       Последнее, она видимо произнесла вслух, так как Мери, спавшая в углу, проснулась. — Миледи? — Подойди ко мне, — усталым жестом Эллия поманила девушку к себе. — Просто дурной сон. Иди, ложись со мной. Раньше она всегда спала со своими служанками, даже в жарком и влажном Волантисе ее постель не оставалась пустой. Мери послушно легла возле своей госпожи. — Ты знаешь какую-нибудь песню? — окоченевшими, непослушными пальцами принцесса перебирала русые волосинки. — Споешь мне? — И звезды в ночи словно волчьи глаза, и ветер — словно их зов, — затянула высоким голоском девочка.       Да уж, северяне неисправимы. Нет бы, спеть «Была моя любовь прекрасна, словно лето», или на худой конец «Деву и медведя». Наверняка, ее отец ушел вместе Роббом на войну, и вряд ли вернулся. Пусть себе поет, если хочет. Но, когда после припева она завыла, перемежая вой слезами, Эллия не выдержала. — Тише, тише, ну хватит, милая, — перебарывая желание спихнуть Мери с постели, она прижала ее к себе. — Не плачь, ну, не надо, — она гладила ее по голове, пыталась утешить, но это не очень-то помогало. Дорнийцы не тратят воду на слезы. Так сказали ей однажды, и она постаралась накрепко это запомнить. У северян нехватки воды явно не было.

***

      Завтрак она проспала, проспала бы и обед, если бы со двора не донесся шум. Прибыл отряд, который Джон снарядил разведывать вдоль Стены. Из похода вернулась только треть, да и те, не в лучшем здравии. Неудивительно, учитывая какие бури гонит ветер.       Закутавшись крепче в свой плащ, королева вышла на внешнюю галерею замка. Снег валил как проклятый. Сегодня со Стены не рассмотреть и лиги. Зато вполне можно увидеть косые взгляды, что бросали на нее и северяне и дозорные. Прошлым вечером, проходя по двору, она слышала за спиной обрывки нелестных фраз, «брюхатая девчонка», «свихнувшаяся баба», «бастардова шлюха». Очевидно, не всем пришелся по вкусу король-бастард, и еще меньше кому нравилась его жена. Тут и Сансе стараться не нужно было. Всем известно, что на Севере южане не в почете, а после войны, в которой почти каждая семья пролила кровь, тем более. И никого не волнует, что дорнийцы не имели к этому отношения. Пусть себе смеются, пусть потешаются. Сколько лет оскорблений, поджатых губ, холодных глаз вытерпел Джон? Ничего, Эллия тоже потерпит. Потерпит, потерпит, потерпит. А однажды Север подавится собственным смехом, смехом со вкусом крови. Горько же они пожалеют, что она — не Джон. Ее ладонь уже легла на рукоять кинжала. Нет, подожди, еще не время. Слушай, смотри, запоминай. Не только Ланнистеры платят свои долги.       Когда она вошла в зал, там ее уже ожидал сир Давос. Луковый рыцарь сидел в том же темном углу, что и вчера, будто он тут ночевал. Интересно, насколько сильно его влияние на Джона? Иными словами, насколько он будет полезен Эллии? — Милорд! — улыбнувшись самым очаровательным образом, принцесса села напротив него, старик хотел было вскочить, но она его опередила. — Ну что вы, сидите, сидите. Пока здесь никого нет, все эти условности не обязательны. Вы верно плохо спали? Уж извините, но вид у вас не важный… — Ваше величество. Вы очень добры к своему покорному слуге. — Сир Давос, я надеялась, что вы будете мне другом, советником, — еще немного и от улыбок начнет сводить скулы. — Если ваше величество того желает. Но видимо у вас нет недостатка в друзьях. Сегодня утром в Черный замок доставили это, — рукой с отрезанными пальцами Сиворт указал на стол. Шкатулки искусной работы, одна больше другой, странно, что Эллия не заметила их сразу. Хотя при таком освещении и собственных ног не разглядишь. — Что это? И от кого? — Некоторые из лордов Севера прислали вашему величеству дары. — Дары? В честь чего бы? Уж не хотят ли они меня задобрить. — Не вас моя королева, скорее вашего мужа, — вряд ли он хотел ее обидеть, но шпилька не прошла мимо. — Тогда почему не отправить сразу Джону? — Возможно, так они хотят выразить свою лояльность к вам. — Вот как. Хорошо. В таком случае их надо отблагодарить. Как-нибудь, — молодая королева открыла одну из шкатулок. Серьги, браслеты, сетки для волос, как мило. Хорошо, что на Севере не так распространены яды. Получи она такой дар в Дорне, безопаснее было бы отдать его морю. Славный, теплый Дорн, с его сумасшедшими нравами. Но не время вспоминать. — Будьте со мной честным, сир Давос. Как, по-вашему, рассудит Джон? — Я не знаю, ваше величество, — морщинистое лицо Лукового рыцаря напряглось. Жаль его мучить расспросами, но иначе никак. — Его величество потерял почти всю свою семью, и за остатки ее будет держаться до конца. Волки всегда держатся своей стаи, — да уж, волки держаться. Но что, если стая уже не та, что прежде. — Вы многое умолчали, на часть лишь намекнули, но даже это может привести короля в ярость. Не поймите меня неправильно, но тот Джон, которого вы знали прежде, умер, очень давно. Я знал Джона лорда-командующего, хотелось бы теперь узнать Джона короля. — Вы предлагаете мне молчать?! — ноздри дорнийки раздулись в гневе, а верхняя губа поднялась, обнажая ровные жемчужины зубов. — Моя королева, поймите. Джон знает, через что прошла его сестра, да и вместе они уже прошли через многое. Битва с Рамси, восстановление Винтерфелла, в конце концов, она поддержала его, когда северные лорды избрали его королем. Все это время вас не было рядом. И простите меня, но я никогда не видел его таким счастливым, как в день, когда леди Санса приехала к нему. — Но я тоже его семья, — беспомощно пролепетала Эллия, ведь Санса никогда не любила его как она. Никогда не была добра к нему. Она во всем подражала своей матери, даже губы поджимала также. — Вы не его кровь, моя королева.       «Это она не его кровь!», хотела бы она прокричать это так громко, чтобы, наконец, до всех дошло. Но вместо этого закашлялась.       Зимой солнце садится, не успев взойти: дневные часы коротки, ночные длятся вечность. При тусклом свете сальной свечи читать сложно, но больше занять себя нечем. Вечера Эллия проводила в своих покоях, больше похожих на дыру в земле, или келью чем на королевские комнаты. Прокоптившиеся стены, маленькие оконца, занавешенные тяжелыми портьерами, в которых, впрочем, виднелись проеденные молью дырки. И все черное. Слишком много черного повсюду: черные плащи, черные одежды, черные ткани, даже люди какие-то черные, замаранные, подавленные, угрюмые. А ведь черный, Эллии никогда не шел.       На минуту задержавшись возле пыльного, старого зеркала, она ужаснулась… Впалые щеки, мешки под глазами, нездоровый блеск в глазах, там, где черная ткань приоткрывала руки, видны были синие выступающие вены, даже волосы будто бы поблекли. За это время она так исхудала, что превратилась в призрак. Лишь несуразно большой живот выпирал. Не чудо ли, что ребенок все еще жив, несмотря на те трудности и испытания, что свалились на его мать? И то ли еще будет.       Найти бы проклятую жрицу и показать ей, во что превратились ее предсказания. Смотрите, леди Мелисандра, смотрите, что вы со мной сделали. Смотрите, и это будет последним, что вы увидите в своей жизни. Надо было разыскать ее, пока была возможность. Надо было не отпускать ее от себя, или зарезать на месте. Как же она нужна. Сейчас, в эту минуту. Но не ехать же за ней на Юг, только боги (точнее один, красный, кровавый) ведают, где она может быть сейчас.       Несправедливо, несправедливо, несправедливо. Если бы не эта женщина, то рано или поздно Эллия Мартелл забыла бы угрюмого бастарда в красных песках эссоских пустынь. Прав был сир Давос, тот мальчик, которого она любила давно умер, может быть с ее отъездом, может быть надев вороний плащ, это не важно. Важно, что тот Джон мертв, а теперешнего она совершенно не знает. И с этим чужим, незнакомым мужчиной ей жить до конца своих дней, бесполезно искать в нем наивного мальчишку, заглядывать в бездонные колодцы глаз, так и не находя желаемого. Дура, дура, дура. Одинокая, никому не нужная, бесполезная дура. На что ты надеялась? Проклятая жрица. Она одна во всем виновата. «Тебя ждет твой свет, твоя судьба», да вот незадача, никто ее нигде ждал. Сама пришла на порог, сама требовала чего-то: любви, признания, уважения, мальчика-бастарда. Любви, может быть, и вовсе никогда не было, Джон признал лишь то, что она бросила его, сбежала на Юг, а мальчик-бастард стал королем. И вот цена за призрачное счастье. Трясущиеся руки, да бремя под сердцем. Неужели и ее дитя будет нелюбимым, нежеланным? Если бы Джон хотел быть рядом, то не сбежал бы за Стену в разведку. В его власти было послать любого вассала, или ограничиться ночными дозорными. Зачем еще рисковать своей жизнью, как не из желания сбежать от навязанного самим собою же брака?       От холода ли, или от волнения, принцессу пробрала лихорадка. Сколько бы ни куталась в одеяло, как ни раздувала бы служанка угли, озноб не отступал. Свернувшись калачиком настолько, насколько позволял раздувшийся живот, Эллия с головой спряталась в мехах. Молочная кожа, красные локоны, кровавый рубин. Кровавый рубин, красные локоны, молочная кожа. Мелисандра все настойчивее пробиралась в голову беременной королевы. «Уходи, что тебе нужно, оставь меня» заклинанием бормотала она сквозь дрему. Но ни рубин, ни локоны, ни молочная кожа не оставляли ее мысли. Шелестели багряные шелка, шелестел бархатный голос — «Иди на свет дитя, иди на свет, принцесса». Вдруг молочная кожа начала отваливаться, сползать струпьями и куски гнилого мяса, кишащего червями, сошли с белоснежных костей, то, что было раньше жрицей Владыки Света, тянуло к Эллии свои руки, пыталось ухватить ее, утащить с собой в пламя, в огненную бездну… Ее растолкала девочка, напуганная плачем и криками своей госпожи. Ее перекошенное личико чем-то напомнило принцессе то ужасное существо из сна. Она пыталась вдохнуть, но никак не могла набрать воздуха, вместо этого в горле хлюпала кровь и душил хрипящий кашель. «Этого всего лишь сон, только лишь сон. Ты должна была привыкнуть. Это лишь сон». А на руке, где сомкнулись кости скелета, чернел синяк.