Вишнёвые сладости

Мы часто обманываем себя, подменяя чувства. Врём и себе, и другим. Пытаемся скрыть истинное, запрятать куда-то далеко-далеко… Надеваем маски и играем роли счастливых влюблённых. Не с теми и не так… Странное чувство… Ты делаешь вид, что всё хорошо. Ложишься в постель, обнимаешь чужое тело и… Да, оно прекрасно, да, оно так же источает тепло, но… Это всё не то… Совсем не то! И ты убегаешь от всего и всех, спасаясь в темноте улиц, и разрываешь ночь воем по разбитым мечтам. Так проще и легче, чем принять свои ошибки. Осознать, что ты полный мудак. И в том, что произошло, лишь твоя вина. Но зачем причинять себе боль, заниматься самоанализом? Ведь легче обвинить другого. Так проще… Так легче…

***

— Чё замерли, котятки? Думали, можно у меня за спиной лямур устраивать, а? Ничего не узнаю, думали?! Так давайте, продолжайте, раз такие смелые выросли, мне как раз перед сном хотелось порнушку посмотреть! А тут прихожу домой и попадаю на прямой эфир. Так сказать, в гущу событий. — Юнги усаживается поудобнее, жадно пожирая взглядом дрожащие тела. Ему бы ещё попкорн в руки, и всё — картина маслом. Чонгук нервозно кусает губы, смотрит исподлобья и пытается сообразить, как остаться в живых. Знает же, что взял чужую игрушку, знает, что Юнги не простит такой дерзости. Знает, и поэтому ссыт кипятком перед надменно-победоносным взглядом хёна. Сбежать — не вариант. Догнать, конечно, не догонит, ибо ножки сахарного коротковаты. Но вот выследить, выждать, может вполне, и тогда мало не покажется. И дай Боже, чтобы просто убил! Но, зная гениально-маньячный склад мозгов Мин Юнги, до смерти дело дойдёт, ох, как не скоро… А что, если… — Может, присоединишься? — слишком наигранно-смело выходит, но эффект тот, что надо: старший вскидывает в восторге брови и распахивает в изумлении сахарные губы. — Гуки, да ты ещё больший извращенец, чем я думал! — Ну а что… — теряя смелость с каждой секундой, шепчет макнэ. Но механизм в голове Юнги уже запущен, пазлы складываются один с другим в наипрекраснейшую картину для продолжения этого прехуёвого вечера. Кровь будоражит коктейль из обиды и кокса, создавая причудливое сочетание в наболевших от всех этих ванильно-приторных переживаний мозгах. — Давай, Чонгуки… — Шуга по-царски указывает на дрожащую фигуру Пак Чимина. — Парни, вы чего это? Эй!.. — Чим, вжимаясь в постель, тянет до подбородка одеяло в попытках спрятаться от похотливых друзей. Но его ненадёжное укрытие срывают сильные руки младшенького. Гук пиздец как не хочет облажаться перед Мин Юнги, который самолично приглашает на этот рейс Пусан-Гонконг. Короткий взгляд в испуганные глазёнки Чимина — и решительность снова покидает стальные мышцы. Руки трясутся и покрываются холодной вязкой испариной. «Да что же это такое?! Соберись, Чон Чонгук! Чем отличается простой трах от траха под миновским надсмотром? Да ничем! Но…» — Что это за лирическое отступление? Ты с нами или проваливаешь? — голос Мина над самым ухом подобен раскату грома. Чон понимает, что подзавис на все пару минут, а не мгновений. Он смотрит стеклянным взглядом на то, как старшие по очереди прикладываются к горлышку тёмно-зелёной бутылочки с изображением оленя. В воздухе витает аромат вишни и каких-то травок, запах приторно-сладкий и дурманящий. Юнги делает большой глоток и, задерживая обжигающую язык жидкость во рту, притягивает макнэ за шею бледными пальцами. Властное нажатие заставляет повиноваться и присесть на колени. Сверху нависает Юнги, жмётся всем телом, оттягивает за волосы резко, до дикой боли, отчего рот сам собой распахивается в немом крике. В него льётся хмельное пойло прямо из сладких губ старшего, перемешанное со слюной. И он пьянеет… Нет, не из-за алкоголя, что струится по стенкам желудка. Не из-за будоражащего кровь чувства опасности и удовольствия. Нет… Его зомбируют губы. Сладко-горькие с табачным привкусом губы хёна. Его целуют развязно мокро. Его целуют… Стоп! Его целует сам Мин Юнги! О майн гот! Мозг плавится от самой мысли об этом, а тут ещё его язык захватили в рабство и обсасывают, словно леденец. «Да что ты за человек такой, Шуга-хён? Почему ты такой?..» Младший млеет, отдаётся целиком в плен. Его уже просто трахают в рот вертлявым коротким языком, и это охуенно. Хочется поймать его и наказать, прикусив до крови, но тот хитрее и проворнее. Пытка продолжается, когда вторая порция алкоголя вливается тем же способом. Чон проглатывает и тянется за поцелуем по сложившейся только что традиции, но в этот раз его брезгливо отталкивают, хитро улыбаясь одними уголками глаз. — Хватит с тебя… — Юнги, лениво закурив, откидывается на мягкое покрывало, незаметно прикрывая уже немаленький бугорок в районе ширинки. К нему ластится Пак, он пьян, возбуждён и требует ласки. И хочет Мина, но планы у того, походу, совсем не совпадают с планами наивного ЧимЧима. — Ты серьёзно думаешь, что я теперь буду тебя один трахать, а, Сладкий?! У тебя был шанс быть моей личной шлюшкой, и ты его благополучно проебал. А теперь ты общий, и ебать тебя будут все. И сейчас я хочу посмотреть, как тебя будет иметь наш младшенький, и, может быть, если ты будешь хорошо себя вести, я присоединюсь… Чимин унижен и чертовски зол, мысленно убивая всевозможными способами этого самовлюблённого ублюдка, но это всё потом, утром. А сейчас он хочет только одного — секса. Очень хочет. Его тянут назад, обвивают горячими сильными руками и прикусывают пульсирующую венку на трепетной шее. Это Гуки — его стиль. Он всегда немного груб и импульсивен, такой до невозможности жаркий, нетерпеливый и сумасшедший, и невыносимо красив без одежды… Это всё, что сейчас бегущей строкой в подсознании видит Пак Чимин. Юнги триумфально улыбается: он знает, почему сейчас в комнате стало так жарко, знает, почему так изнывают от страсти эти обнажённые тела. Это его наказание, его маленькая извращённая месть. «Егермейстер» отлично скрывает вкус афродизиака, добавляя в элементы игры немного перца. — Игра началась, котята… — шёпот их лидера мурашками пробегает по влажной коже младших. Он тоже рядом: не касается, но контролирует. Судья и мучитель в одном лице, коварный обольститель. Думал ли он раньше, что на его кровати в объятиях друг друга будут стонать эти двое? Даже в мечтах не было! А сейчас он мягко подталкивает макнэ к Сладкому. Мысли путаются, и хочется пить, но нет времени — лишь пара жадных глотков обжигающего гортань пойла и жар похоти в каждой клеточке. Теперь он с ними в одной лодке. Так сильно не хватает воздуха, так сильно дурманит запах разгорячённых тел. Юнги млеет, сходит с ума, мозг плавится, срывая все запреты и табу. Мелкие жадно прильнули в развязном поцелуе, терзая друг друга и распыляя и без того воспалённое сознание хёна. Юнги распирает от желания наказать или отобрать свою сладкую сучку у наглого кролика. Вырвать этого мальчика из сильных рук, прижать к себе и трахать до потери пульса. Макнэ чересчур возбуждён и нетерпелив: рывком подминая под себя Чими, он рвётся в бой без подготовки, разрывая ночь диким криком жертвы. Чимину хорошо, ебать, как хорошо под наглым кроликом, но может быть и лучше, правда, Шуга-хён? Мольба в глазах становится невыносимой, и старший сдаётся, рука сама тянется к пряжке. Лязг металла привлекает внимание младших, а хёну только это и нужно. Гуки переворачивает малыша на спину и раскладывает его поперёк кровати под хищным взглядом лидера. — Иди сюда, сучка, — Юнги, спуская штаны одной рукой, другой оттягивает за волосы голову Пака, запрокидывая её до упора. Он входит в пухлые губы грубо, сразу пытаясь достать до гланд. — Тише, сладкий, тише. Никто и не говорил, что будет легко! Просто расслабь свою глотку и соси, — пьяный смех бесит, но что делать: легче подчиниться, чем перечить этому комнатному тирану. Чимин давится, подавляя рвотный рефлекс от напористых движений, в него долбятся с остервенением с двух сторон, не давая даже мало-мальски вдохнуть хоть толику спасительного кислорода. Он хрипит и бьётся в конвульсиях, закатывая от удовольствия глаза, и кончает первым прямо между их с Гуки животами, но этого никто не замечает, продолжая терзать мокрое от пота и спермы тело. Чим вынужденно глотает всё, когда член Юнги наконец замирает глубоко в его глотке извергаясь с упругими спазмами. Лидер криво усмехается, поощрительно похлопывает его по щеке и вынимает ещё не опавший член. Но Чимин не остаётся в долгу - едва хватанув воздух судорожным вдохом, он тут же блядски улыбается, слизывая со своих губ остатки семени. Ему мало. Он хочет продолжения и сам лезет к затихшим парням. Чон устало раскидывает по постели конечности, рядом сидит лидер, глотая едкий сигаретный дым. Он смотрит на ёрзающего от наплывов похоти Чимина и где-то глубоко внутри аплодирует сам себе. Он смог сломать это гордое создание, смог подчинить и подмять под себя. Сделать течной сучкой, вымаливающей, чтобы его трахнули, и уже не важно, кто это будет. «Где твоя гордость, Пак Чимин? Где тот вечно высокомерно вздёрнутый носик, а? Где твоё „Фи“?» Юнги прикусывает язык и скользит руками по контурам дразнящего тела младшего, а тот талантливо исполняет роль стриптизёра, устраиваясь своей соблазнительной задницей на бёдрах хёна ему на обозрение. Он извивается змеёй под горячими ладонями и сильнее оттопыривает попку, подставляя её под долгожданный шлепок. Кожу обжигает удар. Малыш изгибается по-кошачьи, всхлипывает от удовольствия. Мин Юнги хлопает сильнее, с улыбкой садиста наслаждаясь багровыми следами игры. Чим прижимается головой к тощим ногам старшего, поднимая пылающий зад прямо к его лицу. Лидер проходится ногтями по половинкам, любуясь, как из раздолбанной дырочки медленно вытекает сперма их макнэ. Он ловит её пальцем и возвращает на место, вдавливая в манящее отверстие. — Блядь, Чим, почему ты такая сучка? — вопрос, на который никто и не хочет давать ответа. Пальцы внутри умело касаются заветного комочка, вызывая скулёж. Шуга набирает темп, доканывая младшего уже тремя пальцами. А тот от переизбытка эмоций кусает за большой палец ноги хёна и тут же вылизывает отпечаток зубов. — Котёнок хочет, чтобы его снова наказали? — Мин Юнги покорен распутности, звонкий шлепок - и тут же мокрый поцелуй как наказание и поощрение. Его самого тянут за подбородок в сторону и впиваются нагло в перемазанные губы. Гуки очухался и требует своей порции ласки. Кролик, затаив дыхание, исследует горькие на вкус губы, разводит их и проникает внутрь. Вот он — столь сладкий вертлявый язык, он пойман. Чонгук чувствует себя покорителем Марса, завладевая первенством в борьбе, ему повинуются и отдаются с потрохами. Он чертит узоры на бледной груди, легко касаясь маленьких сосков. Крышу рвёт от порыва взять своего лидера силой. И это сводит с ума. Он такой, что ноги сводит от желания. А ещё этот Пак так стонет от его пальцев… Не размыкая поцелуя, макнэ обхватывает снова возбуждённую плоть старшего, сжимая её до боли. Он хочет, чтобы его почувствовали. Признали и приняли. И точка! Он здесь главный альфа и самец. Откуда взялась вся это смелость камикадзе в пьяной башке кролика — хуй его знает, он просто рвётся в бой с завидной волей суицидника. Целует развязнее, играет с языком, посасывая его и прикусывая. Замечая, что хён не против, начинает водить кольцом из сомкнутых пальцев по покрытому синими венками члену. — Мини… хочу… — младший рычит прямо в искусанные губы и, не сбавляя темпа, оставляет засосы на шее и плечах. Тем временем Чимин, чувствуя, что интерес к нему постепенно спадает, сам соскальзывает с пальцев хёна и, отпихивая от него наглого макнэ, насаживается на колом стоящую плоть. Сразу до упора, до хрипа и звёздочек в глазах. Борьба за тело Юнги продолжается, и уже три языка перемешиваются в едином диком грязном танце. Гуки наваливается поверх тел и рывком переворачивает-разрушает всю композицию, собирая уже на свой манер. Теперь он снизу на спине и, уложив на себя, натягивает Чимина. Шуга любуется открывающейся перспективой, разводит ноги сладкого. Он удобно усаживается меж них и подмигивает младшим. Пак чует надвигающийся пиздец, но повлиять как-то на исход игры уже не в силах. В него проникают, раздирая, два твёрдых члена. Его крики сейчас, наверное, разрушают детскую психику соседей, одногруппников. Рот тут же затыкают ладонью, сковывая другой все попытки на сопротивление. Юнги двигается медленно, кайфуя от соприкосновения с плотью Чонгука. А Гуки нетерпеливо двигает бёдрами навстречу. Они находят общий темп, толкаясь попеременно в ослабшее податливое тело. Жаркие поцелуи закрепляют единство. Ночь слишком коротка для этих троих безумцев. Голоса охрипли в страстных стонах. А тела совсем измотались в бешеной гонке за удовольствием. Двигаться становится легче, и Чонгук стонет во весь голос, зажмуривая глаза, даже не представляя причины. Юнги знает и видит, как плоть окрашивается багровым, но не может остановиться. Нет, только не сейчас! Он с ожесточением вдалбливается в обмякшее тело, а Чимин, походу, потерял сознание. Поцелуи с макнэ дольше и слишком безумные — это, скорее, не поцелуи, а обмен укусами. Ещё мгновение — и старший выгибается, ломаясь в пояснице. Пальцы впиваются в крепкие бёдра, оставляя кровавые следы. Пак распахивает глаза и тихо сипит от боли и наслаждения. В него изливаются почти одновременно оба, горячим семенем наполняя до предела. Обмякшего, вымотанного и истерзанного его нежно, почти благоговейно целуют в искусанные в хлам губы и осторожно опускают на прохладные простыни… Мин Юнги курит в тишине. Сидит, обхватив тощие колени на своей кровати, и тянет горький дым в лёгкие. Смотрит, как размеренно посапывает Гук, сморённый Морфеем и переизбытком эмоций. Смотрит, как дрожит Чимин, свернувшись калачиком. Шуга чувствует себя последним мудаком, но не знает, как всё исправить, да и не хочет, наверное. Приведя себя в порядок, Мин накрывает обнажённые мокрые тела своим одеялом и оставляет записку на тумбочке, ставя на неё баночку с заживляющей мазью. Он уходит в темноту ночи забывать и забываться…

***

Следующие несколько дней Юнги помнит смутно. Память возвращает только отдельные малосвязанные крупицы. Прокуренный клуб… Пьяная драка в подворотне, причём с тем же, с кем перед этим трахался в кабинке туалета… Проёбанный в ночи новенький телефон… Спизженные бумажник и любимая косуха… Маленькая уютная квартирка, какая-то девушка, совсем ребёнок ещё… Жуткий звон в ушах и испорченная обивка дивана… Снова клуб… Охрана… Полиция… Кто-то на том свете явно молится за его душу. Внесли залог. И последний пункт назначения — входная дверь под номером тридцать. — Что ты здесь делаешь? — Сокджин стоит в полной растерянности, вытирая обнажённый торс розовым полотенцем. «Моё полотенчико!» — зло отмечает про себя Шуга. — Мин Юнги, я задал вопрос. И почему ты в таком виде? — нервничает блондин, разглядывая потрёпанного паренька. Да уж, видок ещё тот! В одной рваной рубашке, на которой перемешались пятна спермы и рвоты. Джинсы протёрты до дыр и замызганы вместе с замшевыми ботинками. А про лицо и говорить не хочется - под цвет обуви. Сине-зелёное, с кровоподтёками, губы в хлам разбиты и обветрены. Под глазами синяки от недосыпа и перепоя, а волосы выкрашены в нежно-мятный цвет. — Не твоё дело. Пусти! Это и моя квартира, — хрипит младший, отпихивая от дверного проёма мокрую преграду. — Нет, детка! Ты сам ушёл из неё. И вообще, я не один. — Пусти! Раньше тебя не смущало моё присутствие, — упирается Юнги, мысленно улыбаясь. Но тут же болезненно сжимается в комок. — Джинни, ты скоро? А то я начну без тебя! — басок Тэхёна раздаётся неожиданно, вызывая очередной приступ ревности. Юнги трезвеет мгновенно. — Удачи, хён! Не порви там ему задницу: у нас выступление завтра. И это забери… — мятный харкает на порожек, бросая связку ключей прямо на плевок. Задирает вверх воротник рубашки, взъерошивает волосы и уходит, показывая всё ещё стоящему в дверях Сокждину отменный фак. — Кто там был? Прости, я всё-таки не удержался и начал без тебя… — шамкает Тэхён набитым ртом. Мясо слишком вкусно пахло, а хозяина слишком долго не было. — Никто… Просто старый знакомый… — Джин заботливо вытирает капли подливки, стекающие по подбородку младшего. И под предлогом того, что забыл салфетки к столу, смывается на кухню. Он вжимается в холодную дверцу холодильника горячим лбом. Слёзы душат, не давая нормально вдохнуть. Он вспоминает лицо любимого и бьётся головой, замещая боль моральную физической. Хочется догнать, сжать в своих объятиях. Подхватить на руки и притащить в их гнёздышко. Отмыть, отчистить, завернуть в одеяло. Накормить и отнести на их огромную круглую кровать, которую Юнги пару месяцев назад увидел в каталоге и просто достал нытьём до кондрашек. А Джин купил её только после их разрыва, сам не знает почему… — Как же забыть его? — шепчет мужчина, боясь что его услышат. — Как тебя забыть, Мин Юнги?..

***

Тихий вечер после учёбы, и это почти счастье. Тэхёну тепло и спокойно. Он первый раз в жизни чувствует себя так. Но на душе почему-то тяжело и мутно, словно он делает что-то неправильно. — Почему ты не ешь? — Сокджин пытается разгадать очередной ребус настроения любимого. — Что?.. — Тэ растерянно поднял глаза. — Да что с тобой? — Всё нормально… — Мне уже начинает надоедать эта фраза, — хмурится старший. — Может, и я тебе надоел? — дуется Тэхён, расковыривая ложкой подтаявшее мороженое в креманке. — Та-а-ак, это что за разговоры? Что творится в твоей прекрасной голове, милый? — Ничего… — огненно-красная голова опускается со стуком на холодную глянцевую поверхность столешницы. — Тэ? — Сокджин, подхватив сумку, подсаживается ближе. Как же хочется врезать этому балбесу звонкий подзатыльник, но вместо этого он насильно подтягивает его за подбородок и заглядывает в печальную моську. — В чём причина этой вселенской тоски, а? И если ты сейчас мне скажешь, что ни в чём, то я отменю заказ тех пирожных. — Что?! Нет! Они же вишнёвые! — Тэхён от испуга подпрыгивает. — Ну наконец-то мой мальчик вернулся. А теперь расскажи, что случилось. — Ниче… ой! — шлепок был мягким, но всё же обидным. — Тэхёни, прекрати испытывать моё терпение, — Джин нежно гладит по ушибленному месту, успокаивая своего малыша. Тэхён дует губы, и впрямь, как маленький, и смотрит так наивно-доверчиво, что сердце делает кульбит в груди старшего. Сокджин понимает: это тот самый момент, когда мир начинает принадлежать только одному человеку. Когда понимаешь, что всё! И обратного пути нет. Этот парень заполнил до предела всего тебя, каждую клеточку твоего тела, каждый миг твоего существования. Он твоё всё, и изменить что-либо уже не под силу никому… Джин теряется в его бездонных глазах, медленно проводит пальцем по губам, тянется за поцелуем, боясь где-то в подсознании, что его остановят. Но Тэхён не отталкивает, лишь замирает, дрожа от нетерпения. Губы мягкие и податливые. Тэхён сам добровольно отдаётся во власть умелых ласк хёна. Джин так нежен с ним и не торопится переходить грань, и это подкупает. Ким Тэхён падает в бездну, закрывая глаза. Падает… В голове начинает шуметь от поступающей в бешеном ритме крови. Поцелуй углубляется, влажно проникая в горячий рот властным языком. И плевать, что со всех сторон доносятся недовольные шиканья и смущённые смешки. Они в кафе и под надсмотром почти всего универа. Но главный зритель сидит в самом дальнем углу и смотрит загнанным зверем. До крови кусает обветренные губы. Взлохмачивает обесцвеченные вихры худыми пальцами, выдёргивая ненароком парочку с корнем. Зажигалкой по столу выбивает произвольный ритм. Он смотрит, не отрываясь: от до жути милой парочки к горлу подступает тошнота. Хочется убивать. Сначала их, затем себя. Ёбнуть о стену бошками и потом самому выйти в окно с десятого этажа. Как они могут быть настолько счастливыми?! Почему им так хорошо?! Как же легко они предали и забыли… Слишком больно! Тэхён вжимается всем телом в крепкую грудь Сокджина, перебирая пальцами складки его одежды, и постанывает, словно щенок. — Блядство… — шипит Шуга, сплёвывая на пол запечённую кровь с губ. Ему тошно до одури. И непонятно, от чего сильнее. То ли от дикой ревности, непонятно, правда, к кому больше, то ли от сосущего чувства пустоты на месте, где раньше пылало сердце. Закрыть рукой глаза и убежать. Раствориться в сумраке ночи, но нет сил даже на это. Остаётся только одно — сидеть, вцепившись в пластик кафешного стула, и смотреть, как его любимые и ненавистные безрассудно милуются прямо у всех на виду, и медленно сглатывать солёные слёзы обиды. Щёки горят от унижения и стыда за них, за себя, и за это грёбаное чувство под названием любовь. Парочка подхватывает коробку с принесёнными официантом пирожными и под общее улюлюканье толпы разгорячённых зрелищем студентов выходит, обнявшись, прочь. Тихий вздох и слёзы просто водопадом с уставших впалых глаз. Мин Юнги плачет, стирая рукавом толстовки размытую косметику вперемешку с соплями. И похуй, что это видит сидящая неподалёку девушка. Она хлопает от удивления нарощенными ресничками и протягивает упаковку салфеток с ароматом цветов. Кажется, он её трахал пару дней назад, хотя… Шуга перестал запоминать лица своих очередных однодневок. Но сейчас это стало совсем неважным… Ведь Тэхён почти счастлив… А Юнги почти умер… — Съебись в туман, мелкий, пока я тебе не всёк… — шипит Мин Юнги, ворочаясь на постели. — Ну, Юнги-хён, чего бычишься? — Гуки морщит нос. — СЪЕ-БИСЬ! — уже почти рычит старший, бросаясь подушками в надоедливого Чона. — Ты сейчас должен кому-то высказаться, я же вижу, что тебе плохо, — мелкий умело ловит снаряды, летящие в него, и возвращает их обратно, заботливо подкладывая под спину фурии. — Ты что, совсем инстинкт самосохранения потерял? Говорю же: всеку, потом будешь сопли по стенке размазывать! — возмущается шепелявый, швыряясь уже чем попало в мелкую сволочь, которая захотела поиграть в психиатра. — Нет. Но тебе же плохо, и я, как друг, должен тебе помочь, — Чонгук уворачивается от бомбёжки и усаживается на край лидерской кровати. — О боги, заберите его или убейте меня… Чон - окно напротив тебя, будь хорошим мальчиком и выйди через него, а?..— Шуга отворачивается к стенке лицом, свернувшись в позе эмбриона. — Хён? Юнги?.. — Гук касается ткани толстовки в попытке привлечь внимание, но в ответ тишина. Старший сейчас выглядит таким маленьким и таким несчастным. — Мини… — макнэ ложится рядом, обнимая упрямца со спины. Тихий вздох — и затем всхлипывание, и это шокирует. Его железобетонный лидер плачет. Блядь… Вот к этому его жизнь точно не готовила! И что теперь с этим делать? Всхлипы становятся громче и чаще. Чон тянет мягкое покрывало на костлявое плечо старшего, защищая этим неловким жестом от всего мира. — Хочешь, я приготовлю вкусный чай? — Чонгук растерян и немного напуган: что делать с разбитым вдребезги другом и как его успокоить? Хрен знает. — Кофе… Я пью только кофе, когда ты только запомнишь? — Шуга улыбается сквозь слёзы, сам не понимая почему. Лёгкий поцелуй в макушку добавляет теплоты в душе. Может, и не такой говнюк этот Чон Чонгук… Хотя… — Я быстро, а ты лежи и ни о чём не думай. — Угу… Гук появляется, как и обещал, весьма быстро, с подносом, на котором уместилось, похоже, полхолодильника. На моське, как всегда, счастливо-смущённая улыбка, не обещающая ничего хорошего для хёна, решившего заниматься сегодня самобичеванием. — Хё-о-он? — даже плотно закрытые глаза не дают покоя от этого надоедливого макнэ. — Хён, ну не будь врединой, я тут тебе кофе сделал, правда, он растворимый, но весьма вкусный - мне так девчонки сказали. Я у них одолжил, а ещё я стащил печенюшек. А потом они меня спалили и пытали, а потом я им сказал, что они для тебя, и мне ещё и шоколадку дали! Представляешь? — Чон, не переставая болтать, по-хозяйски угнездился на кровать лидера, располагая на своих коленях дары общажных принцессок. — О боги, ты заткнёшь свой фонтан когда-нибудь или нет? Ты мёртвого в могиле достанешь! — Юнги, ворча столетним стариком, вылезает из своего укрытия, показывая миру всклокоченную блондинистую голову. Ему тут же вручают большую кружку с ароматной жижей под гордым названием «кофе растворимый». Юнги брезгливо морщится, пробуя напиток, давится приторно-сладким вкусом. Но что поделаешь? Будут времена получше - будет и нормальный кофе. — Обещаю, с первого гонорара куплю тебе самый дорогой и только свежемолотый! — будто читая мысли, извиняется мелкий, откусывая за раз почти половину принесённой шоколадки. — Сойдёт… — Мин отпивает ещё чуток и перехватывает у самого рта младшего последнюю печеньку, запихивая её в себя целиком. На экране плазмы загорается заставка затёртого до дыр второсортного боевичка. — Какого хуя опять трогаешь пульт, мелочь?! — уже только для порядка пыхтит разомлевший от столь неожиданной, но необходимой заботы хён. Чонгук обнимает беззащитного и такого по-детски надутого лидера и по-отцовски целует в бледную исхудавшую щёку. — Ащ! — зыркает дикой кошкой Мин Юнги, кусая того за ткань футболки. Макнэ подскакивает, выворачивая на себя всё содержимое подноса. Мат из уст мелкого разлетается на весь этаж общежития. Юнги доволен! Юнги очень доволен, щурится от удовольствия, лыбясь чеширским котом. Наглость наказана, а он может теперь спокойно наслаждаться своим кофе в одиночестве, ибо мелкий сбежал с визгами в душ залечивать обожжённые коленки. Вот теперь хорошо, вот теперь всё в норме... Глаза сами закрываются в блаженном предвкушении сна. Завтра трудный день, господа. Завтра… Всё завтра… Завтра…