Петербургский дождь

             Больничный, выпрошенный мной во вторник, помог просидеть дома до выходных. Отец согласился со мной в том, что ушибленная рука и больная спина никак не располагают к учебе, и разрешил пофилонить пару дней. Рубцы на теле понемногу затягивались, и я мог полностью самостоятельно перевязывать и обрабатывать раненые места. Натяжение кожи было уже не таким болезненным. В скором времени потребуется снятие швов, после которых, скорее всего, останутся приметные шрамы. Я продолжал изучать местности Петербурга по собственной выработанной программе, прогулкам сопутствовали посещение кофейней и задушевные разговоры с друзьями. В четверг я выполнил данное себе обещание разобраться с делами завтра и набрал Грекову. Безусловно, он был вне себя от моего поведения.       — Ты где пропадал?! — Женя прорычал в трубку вместо приветствия.       — Звоню тебе сообщить, что я жив и все кончилось благополучно. Теперь можешь на меня кричать.       Немного я остудил пыл лучшего друга, но от надвигающегося шторма это меня не уберегло. Женя пыхтел, как разъяренный бык, и я очень обрадовался, что нахожусь от него за две тысячи километров.       — Да на тебя наорать мало, ты знаешь?! Таким наплевательским отношением к беспокойству друга ты заслуживаешь, как минимум хорошей трепки. Но тебе итак досталось, поэтому я сжалюсь… — Процедил он сквозь зубы.       — Ага, только вот ты там, а я здесь, поэтому в любом случае, мне ничего не будет.       — Хочешь вспомнить среднюю школу, да?       Джексон неспроста упомянул время средних классов, когда мы не были такими закадычными приятелями. Наша дружба прошла тернистый пусть, занявший для обоих не один год, прежде чем мы поняли, что вовсе не ненавидим друг друга. Довольно увлекательная история в моей жизни. С тех пор мы с Грековым не разлей вода.       — Все, хватит. Я так думаю, что ты горишь желанием узнать все подробности? Тогда слушай.       Мне хватило времени обойти все Марсово поле*, чтобы рассказать от начала до конца об инциденте и моем временном пребывании в резиденции одних из самых влиятельных людей города. На мне все еще была куртка Ромы, которой он меня щедро одарил, я брел по шуршащему гравию с горячим картонным стаканчиком кофе в левой руке. Правая свободно болталась в глубоком кармане, телефон крепко-накрепко зажат между ухом и теплым шерстяным шарфом, в который я плотно кутался, прячась от пронизывающего ветра с Невы. Одежда Ромы насквозь пропахла его парфюмом так, что мой собственный едва перекрывал этот кожаный аромат.       — Представляешь, я открываю эту коробку, а там… не меньше дюжины пакетов с травой и прочего добра. Нам такие развлечения и не снились, — я прыснул, ситуация действительно мне казалась забавной, а не настораживающей.       Греков был со мной солидарен.       — И что теперь думаешь об этом парне?       — М-м, несмотря на его странности и снобистские замашки, в конце концов, он меня очень выручил. А вообще, в каждой избушке свои игрушки, так? — Сказал я одно, но на уме держал совсем иное — оружие, спрятанное в бардачке.       — Может ты и прав, но все же будь осторожен. Ты просто мастер влипать в передряги! Что с рукой теперь будет?       — Заживе-е-ет, — бодро ответил я. — на восстановление функций ладони уйдет около двух недель, по прогнозам врачей.       — Вот и отлично.       — А у тебя как дела? — По моему загадочному тону, суть вопроса Жене угадать не составило труда.       — Ты знаешь… все серьезнее, чем мне казалось вначале. Не собираюсь сентиментальничать, хоть прекрасно понимаю, что ты итак все выведаешь рано или поздно, но скажу точно, что думаю, я попал конкретно.       Новость была двоякой. С одной стороны, я был рад-радешенек, что у друга получилось испытать то великое и бессмертное, но с другой стороны, теперь он зависим. И это могло быть паршиво. Требовалось узнать тонкости.       — А она что? Ты ей сказал? Ну хоть пригласил куда-нибудь?       — Нет, конечно, ты что, шутишь? Она все со своими подружками…       — Греков, ты, блин, слоупок! Напиши ей! Пригласи в гости, в конце концов, испеки ей свой фирменный пирог, она будет в восторге, — мой гогот окончательно привел Джексона в бешенство.       — Еще чего получше придумаешь? Может, ей кофточку связать?       — А ты можешь?.. Да шучу я! — Мне пришлось прервать тираду проклятий, свалившуюся на меня, покуда я не хотел воспринимать дело с той же долей важности, что и друг. — Да ведь правда, Жень, ты просто отлично готовишь, зачем прятать талант? Мы, благодаря вам с твоей мамой всегда на школьных конкурсах первые места занимали, забыл? Такой подкат Дрозд вовек не забудет! Лучше уж, чем всякие цветочки с финтифлюшками…       Мы разом онемели. И угораздило же меня снова брякнуть об этом.       — Нет, не начинай, все в порядке, — замялся я.       — Макс, я знаю тебя очень хорошо, не с пеленок, конечно, но лучше кого-либо другого, без сомнений. Ты в обиду себя не дашь и все такое, но только не строй из себя супергероя. Не утаивай, если что. Этот маньяк почти целый месяц тебя на мушке держал, разве можно после такого быть в порядке?       — Переживу. Честно, Джексон. Уверен, Громов его спугнул. У этого отморозка кроме кухонного ножа при себе ничего покруче не было. Киллер-дилетант, ха! К тому же, Рома обещал вытащить меня на прогулку в выходные, типа, показать какие-то хорошие места в городе. Пойду, развеюсь.       — Отлично, сейчас как раз главное не прятаться в четырех стенах и почаще бывать на людях, чтобы страх ушел.       — Снова о моих проблемах. Давай лучше расскажи, почему ты так тяготеешь к своей ненаглядной…       Подтрунивания и ирония перевели беседу вновь в нужное русло. Мне искренне хотелось, чтобы мой друг, почти брат — так он мне близок — был счастлив. И я готов был положить голову на плаху за его счастье.       Остаток недели прошел мирно, по крайней мере, никто больше не стремился перерезать мне горло или что-нибудь еще. Больше всего мне хотелось верить, что иезуитские пытки взаправду кончились, и утренних подарков у порога больше не посчастливится увидеть. Но пока я все также оборачивался, выискивая глазами в толпе человека в темно-синей куртке и капюшоне, останавливался перед туннелями и поворотами, как законченный параноик, заглядывал за угол и только тогда продолжал передвигать ноги. Сны повторяли эту картину каждую ночь, вот только в сюжетах сновидений из-за угла на меня в итоге нападали и убивали. Холодный пот и скачущее галопом сердце служили доказательствами нужды продолжительной терапии.       С наступлением долгожданного воскресенья, я проснулся раньше обычного. Пусть этот день подарит такие же светлые и благостные впечатления. Громов-старший и его присутствие рядом решительно изменили те ощущения, которые я раньше испытывал. Страха больше не было, как и дискомфорта. Не хотелось сжаться в комок от этого хищного взгляда, но совсем наоборот: я сам был в нетерпении от следующей встречи. Его дом, благообразие и сердечность, с которыми меня там приняли, неизбежно предстали новой надстройкой в сознании: отныне дружба и вовлеченность старшего близнеца в мою судьбу являлись субститутом безопасности и доверия. Благодаря Роме, его вниманию и поддержке, я уже не чувствовал себя изгоем в новом обществе. В самом благоприятном расположении духа совершил все утренние процедуры, на завтрак хотелось сладкого, поэтому я сварганил блины. Пока находился в процессе помешивания жидкого теста, отец вошел на кухню, демонстрируя ямочки, которые также передались мне.       — Сегодня особый день? — Прохрипел он спросонья, по привычке сразу подходя к кофемашине.       — Особый случай, — я решил внести ясность, опережая череду вопросов, вызванных родительской опекой. — мне обещали захватывающее путешествие и хорошую компанию.       — О, идешь развлекаться? — Папа вставил капсулу в отсек и теперь наблюдал за процессом варки, сопровождаемый гулом и треском. Капучино с утра — неплохой вариант.       — Да, думаю, на весь день, — я перекладывал блин со сковородки на большую тарелку, где уже высилась небольшая горка, и отправил новую порцию теста жариться на сливочном масле. На нем всегда было вкуснее.       Кожа на ладони нещадно горела при прикосновении к лопатке, пальцы беспрестанно тряслись, но я упорно разрабатывал руку. Если хочу впредь пользоваться обеими, а не только левой, надобно усердствовать.       — С кем? С тем другом?       — Гм, — подтвердил я, задумчиво водя лопаточкой по краям посуды, формируя ровный круг.       — Как зовут-то хоть? — Папа облокотился на тумбу, пена от кофе застряла в светлой щетине, тотчас старя его на много лет.       — Рома.       Все, кто когда-либо встречал нас с отцом вместе, непременно указывали на отсутствие схожести, по обычаю характерной для ребенка и родителя. Мне повезло уродиться в мать, редкостную красавицу, как часто твердили знакомые, приезжавшие в гости по праздникам, или еще живые бабушки и дедушки. Чем старше я становился, тем сильнее это проявлялось. Однажды дошло до такой нелепости, что новая воспитательница детского сада отказывалась отдавать ребенка в руки чужому мужчине, поскольку за ним всегда приходила его мама. Будучи ребенком, я хорошо помнил тот день, когда вдовцу пришлось объяснять новенькой, почему обязанности молодой мамы перекочевали к нему. И как неловко до покраснения стало тогда девушке. Но все же у нас с ним было много общего: начиная с музыкальных вкусов (рок и только рок, классический и современный), любви к авто и вождению и заканчивая одинаковыми привычками, вроде подергивания плечами в определенных ситуациях и регулярного покусывания фаланг пальцев на нервной почве.       Закончив трапезу и домыв посуду, я переместился в комнату. До назначенного времени оставалось три часа, которые я провел, выпав из реальности, за битвами с орками в компьютерной игре. С Ромой мы договорились встретиться у Исаакиевского собора. Конкретнее, в Александровском саду. Одно из самых посещаемых мест, что туристами, что самими петербуржцами. Когда время минуло одиннадцать, я стоял у шкафа, придирчиво оглядывая содержимое. Выбор пал на теплую бежевую водолазку из смеси хлопка и вискозы — то что надо для такого промозглого и холодного дня — и черные джинсы прямого кроя. В рюкзак, в специальный карман уложил складной зонт, а также воду и предметы первой необходимости, накинул любимое пальто, которые носил уже второй год, обмотался все тем же единственным шарфом и только собрался выходить, как меня затормозили:       — Только не задерживайся допоздна, завтра снова в школу! — Крикнул папа вдогонку, напоминая о том, что мой небольшой сумбурный «отпуск» подошел к концу.       Пообещав не задерживаться, я наконец вышел из квартиры. На улице разыгрывалось ненастье. Ветер жестко срывал оставшиеся на деревьях желтые и красные листья. Темная серая пелена плотно застилала все небо, и я почувствовал себя словно в клетке. Погода, как всегда, оставляла желать лучшего. Добравшись до ближайшей станции метро за пятнадцать минут, я спустился и запрыгнул в подошедший вагон. Стоит ли говорить о том, что каждая станция представляет собой произведение искусства? Метро для меня тоже было диковинкой, я привык добираться до любой точки пешим ходом или на общественном транспорте над землей. Вагон-капсула же двигался со скоростью звука, как поезд, за толстым стеклом не видно ничего, кроме собственного отражения и отражения стоящих поблизости людей. Спустя полчаса я прибыл на Адмиралтейскую станцию. Сверху откуда-то свысока моросило. Мелкие капли целовали лицо, губы, волосы, но не надоедали, не опротивели. Я перескочил перекресток и, не сбавляя темпа, размеренно шагал, на пути попадались столовые, кафе, магазины, название сетей которых я уже успел выучить. Так вышел сначала на Гороховую улицу, а потом на Адмиралтейский проспект, параллельно ее пересекающий. Вот уже и вход в сад.       Если бы мне кто-то заявил, что не существует в мире места красивее Александровского сада, я бы с ним охотно согласился. По крайней мере, мне еще не успелось повидать Петергоф. Широчайшие просторы разгулявшейся природы: не торопящаяся сойти вердепомовая зелень стелилась покровом на холодную землю, бело-серые березы высились куда-то в небеса, словно гигантские баобабы, могучие дубы с покрасневшими шапками листьев мерцали вместе со своими братьями-тополями и сестрами-липами, наряженных в золото. Только мохнатые ели оставались в своей естественной малахитовой или изумрудной окраске. Прямо в центре парка был выстроен фонтан невообразимых размеров. По кругу от фонтана на четырех постаментах увековечены известные люди. По часовой стрелке располагались чернильные бюсты Н.В. Гоголя, А.В. Горчакова, М.И. Глинки, М.Ю. Лермонтова. Я обошел каждый, исследуя надписи на табличках.       Присев на свободную лавочку, выудил из рюкзака книгу Дюма в мягком переплете «Граф Монте-Кристо». Дождь перестал идти, однако заметно потемнело, как если приближался ранний вечер. Кто-то сел рядом, но я не заострил внимание. Пока человек не издал звук: он прокашлялся. Я поднял голову. Юноша, примерно моего возраста или чуть старше, сложив руки на груди, разглядывал меня с неприкрытым любопытством. Рельефное лицо, высокие скулы, орлиный нос. Прошло по меньшей мере тридцать секунд, прежде чем я узнал своего соседа и его пронзительный взгляд. Русоволосый заговорил первым:       — Привет, я Дима. А ты, должно быть, Макс?       Это он был на том фото вместе с Громовым! Парень протянул ладонь для пожатия, и я с грацией медведя извернулся, чтобы протянуть здоровую руку. Зеленоглазый никак не подчеркнул мою неуклюжесть.       — Да, все так. А ты?..       — Друг Ромы. Из Москвы прилетел недавно, вот хотелось узнать, на кого это он меня променял, — парень неожиданно весь насупился и помрачнел.       Я вытаращил глаза в оцепенении от подобного нападка.       — Не дрейфь, я просто подкалываю тебя, — сразу же поспешил объясниться тот. — Вообще-то я не против провести хотя бы сутки без общества этого придурка, у самого дел по горло, а время никого не ждет, — новый знакомый демонстративно бросил взгляд на золотые наручные часы «Rolex» на запястье.       У Димы была необычная манера говорить скороговоркой, так что мне приходилось прислушиваться, чтобы вникнуть в его речь, не упустив ничего значимого. В придачу он потрясающе играл мимикой. При каждом высказывании худое, со впалыми щеками, лицо искажалось новым выражением: то брови ходили ходуном, то уголки рта плясали, а глаза светились огнем.       — А что ты тут делаешь? — Задал я вопрос скорее из вежливости, до сих пор пребывая в прострации.       — Конкретно тут? Сижу с тобой, жду машину. А вообще, в Питере навещаю друзей.       — Давно вы с Ромой дружите?       Дима фыркнул, осклабившись. Зашелестев курткой, встал со скамейки и потянулся. Парень был сухопарый и очень высокий, его тело обладало неповторимой гибкостью и пластикой. Зато руки двигались резко, с какой-то долей нервозности. Я поднялся вслед за ним.       — Пройдемся, расскажу. Нечего тут зад морозить.       Мы направились вдоль гравиевой тропинки в сторону собора. Дима выложил все как на духу:       — Наши отцы учились вместе. То и дело семьями гостили друг у друга до поры, пока мои родители не переметнулись в столицу. Ты ведь знаешь, что у Ромы есть брат, да?       — Не понаслышке. Учимся в одном классе.       Дима испытующе уставился на меня, словно дивясь тому, что я целый и невредимый стою перед ним.       — Ох, не повезло. Тогда ты и не понаслышке знаешь, гхм, «особенности его характера». Близнецов я старше на два года, но это никогда не было помехой, бегали все втроем, резвились, как обычные дошкольники, пока их мать не того. Сбросилась…       Парень примолк, как рыба, явно пожалев, что не смог удержать язык за зубами. Боковым зрением я рассматривал его острый профиль, ожидая продолжения. Но зеленоглазый хранил молчание. Перед нами на тропинке, гордо приосанившись, ожидал мемориал Н.М. Пржевальского с позолоченным верблюдом. Я мимоходом потер голову железного животного. По легендам, обыкновенно такой ритуал приносил удачу.       — Так что было дальше? — Не выдержал я. Собственно, терпение никогда не было моей сильной стороной.       — Дальше все круто изменилось. Мы стали реже видеться, а когда я приезжал к ним домой, то всегда заставал одну и ту же сцену: братья цапались и грызлись из-за любой мелочи, особенно Витя. Ему буквально крышу сносило от любых попыток брата урезонить его гнев… Когда Борислав Васильевич похоронил жену, совсем забыл о детях. Все работа-работа, фирму нужно поднимать. Это было в начале нулевых, ты понимаешь, какое то время было — не хочу очернять ничью репутацию. Он нанял няню, которая по совместительству стала домработницей и чуть позднее уже практически членом семьи. Впоследствии, как-то так случилось, что мы с Ромой сблизились, а вот с его братом… он никогда никого не слушался и ни с кем не соглашался, как с таким примириться, а? — Вопрос был риторическим. — Витя или, как он представился по приходу в новую школу, Вик сделал все, чтобы оградить себя от брата: снял квартиру, переехал, перевелся в параллельный класс. До сих пор не в курсе, что там такого приключилось, какое яблоко раздора испортило все.       Впереди сквозь раскидистые ветви открывался вид на сам Исаакиевский собор***. Окутанный почти мистическим ореолом, пятикупольный величественный храм наводил неизгладимое впечатление. Ангелы на крыше, обхватив колонны, покорно сложили крылья, взгляд пустых глаз устремлен ввысь. Ангелы же на балюстраде воинственно выстроены в ряд, держа в одной руке атрибуты: посох, корону, крест, венок. Другой рукой показывали крестное знамение. Древние библейские сцены, запечатленные на рельефе в треугольнике фасада, уносили куда-то в прошлое. Я поежился, словно через меня пропустили электрический ток. Нет, холод тут определенно не при чем.       Закончив свой душещипательный рассказ, Дима глубоко вздохнул. Друг Ромы взаправду скучает по прежним, канувшим в лету счастливым моментам прошлого.       — А-ах, нагрузил я тебя. Вы же гулять собирались, а я тут со своей лирикой.       — Да все нормально, — я солгал. Как можно было отреагировать на такую животрепещущую историю?       — Сам-то ты откуда?       — Родом из Петербурга, потом по стечению обстоятельств переехал в Челябинск, там прожил до семнадцати лет и вернулся.       — М-м, — промычал Дима, задумавшись о чем-то. — знаю кое-кого оттуда. И что, тебе здесь больше нравится?       — Даже не знаю, — пришла моя очередь вздыхать. Дима понял мое нежелание развивать данную тему и отвернулся. Для такого болтуна он был чересчур проницательным. — Надолго в этих краях?       — Пару недель то тут, то там пошатаюсь. По прилете остановился у Громовых, но потом решил переселиться в отель. Не знаю почему, но у меня самого этот дом вызывает неприятные воспоминания всякий раз, когда туда возвращаюсь. Тем более, своим положением гостя я чересчур много времени отнимаю у друга, хотя у него своя жизнь есть. О! — Я вздрогнул, восклицание вырвало меня из своих мыслей. — За мной приехали. Слушай, может показаться странным, не говори Роме, что я пришел познакомиться с тобой. Он расценит это как вторжение в его личное пространство, а мне просто было интересно.       Я кивнул.       — Что ж, приятно было увидеться с тобой, Макс.       Вместо рукопожатия он приобнял меня, похлопав по спине, как старого приятеля, и со скоростью антилопы почти вприпрыжку ускакал к дороге. Я даже не успел рта раскрыть, как друг Ромы растворился в толпе. Чудной. Мой карман вдруг завибрировал.       — Где ты? Прости, я задержался. — Из телефона послышался грудной голос однокашника.       — Я, э-э, прямо напротив Исаакиевского, а ты?       — Уже подхожу, стой где стоишь. Найду тебя сам.       Я втянул голову в плечи, пряча нос от колющего ветра в шарфе. Через минуту появился знакомый крупный силуэт. Громов, сияя белоснежной улыбкой, протягивал горячий стаканчик кофе с логотипом «Starbucks». Бариста даже подписал на нем мое имя черным маркером.       — Не знал, какой ты любишь, взял латте.       Он сунул мне стакан в руки, я ухватил его обеими, грея пальцы. Как же этого не хватало…       — Спасибо… Так, что, куда идем?       Громов как-то загадочно ухмыльнулся одним краешком рта. Темные глаза с длинными черными ресницами сощурились.       — Надеюсь, ты голоден?       Как по сигналу, из желудка зазвучали китовые песни. Я стыдливо прикрыл живот.       — Сам видишь.       Друг махнул рукой и повел меня за собой. Мы вышли к проезжей части, остановившись на «красный» перед пешеходным переходом. Сделав пару глотков из своего стакана, я почти закатил глаза от удовольствия: мягкий, сладкий латте теплом разливался внутри. Уже в более приподнятом настроении я поинтересовался:       — Куда мы направляемся?       — Ресторан «Небо и вино». Может быть, слышал? Он расположен на одной из лучших смотровых площадок.       Загорелся зеленый, и мы, вернее только я, поплелся по влажной дороге, шлепая по лужам, в то время как Рома размашисто шагал впереди. С его-то ростом неудивительно. Вместо прямого пути друг повел меня в обход, мимо Исаакиевского сквера, спускаясь к воде. Дома, словно лесные заросли, расступились, и мы очутились на большой площади, слева величественный всадник на коне — памятник Николаю I — одна из легендарных достопримечательностей. Наконец дорога вывела к реке. Прямо в железной ограде была выбита стела — отметка уровня воды. Отсюда был виден Синий мост***, ведущий все также к собору. Обогнув угол здания, мы направились по Набережной реки Мойки. Набережная пестрела яркими цветами — тянущиеся неровные нити домов, желтых, красных, зеленых, как на картинке искусного художника, пропитаны Европейскими веяниями. Такой мини-Амстердам***. По широкой реке неспешно шли лодки, больше напоминающие яхты. Всегда хотел побывать на такой экскурсии. Автомобили, клином выстроившиеся у забора, мешали движению. Я задумался о том, как непривычно было непринужденно шагать вместе с кем-то вроде Громова. Реалии таких людей никогда не смешиваются, не пересекаются с реалиями большинства, их с детства кормят с золотой ложечки, учат особой философии сепарироваться от остального люда. Ради моего общества Рома идет на жертвы, на первый взгляд, незначительные, но выбивающие из мира, к которому он привык. И тем не менее, каким-то образом оба наших мира соприкасались. Всего за месяц общения Рома узнал то необходимое количество вещей обо мне, чтобы звать себя другом. В какой-то мере я был для него предсказуемым.       Пересекая Фонарный мост***, я остановился, сделать фотографии. Переулок Пирогова являл собой две гряды желтых малоэтажек с красными металлическими крышами. В одном из таких располагался бар. Мы поднялись по деревянной лестнице. Как Рома и уверял, наверху на балконе размещалась уникальная смотровая площадка. Многие посетители в такую погоду предпочитали сидеть внутри остекленного помещения. В выходной день зал был заполнен, и я даже немного запереживал, что не удастся урвать свободный столик. Громов решил эту проблему в своем стиле. Забронировал один заранее у панорамного окна, возле телескопа. Вид был захватывающий. Серая вата облаков клубилась в неизведанную вдаль, архитектурные свойства переулка придавали ему неповторимую схожесть с Итальянской Флоренцией***. Мы присели.       — Выпьешь что-нибудь?       — М-м, а нам здесь подадут?       — Не был бы я уверен, не предлагал бы. Меня здесь знают, — пояснил парень.       Рома раскрыл винную карту, положив на стол перед собой. Я последовал его примеру. Тут же рядом, как по щелчку пальцев, возле нас нарисовался сомелье.       — Вам подсказать?       От меня не ускользнул факт, что обратился мужчина только к брюнету. Значит, Громов не врал. Он бывал здесь. Рома указал пальцем на какое-то наименование на итальянском языке. Я отыскал у себя в буклете эту же строчку по порядку и второй раз за день выкатил глаза.       — Вообще я не поклонник вина, предпочитаю больше крепкие напитки. Но сегодня я не мог не угостить тебя.       Громов, несмотря на собственное замечание, несомненно имел представление в сортах вина, иначе бы не заказал бутылку за четыре тысячи! Мне все было никак не привыкнуть к собственному внезапно случившемуся богатству, и я мерил цены по предыдущему бюджету.       — Тапасы? — Уточнил мужчина. Я растерянно взглянул на свою карту.       — Закуски к выпивке будешь? — Рома пришел на помощь, а я вспомнил, что в один из отцовских отпусков в Испании он уже брал к своему напитку tapas.       — Наверное… буду.       — Ему то же, что и мне. Хамон.       Забрав карты, сомелье удалился, я притронулся к книжке с меню, желая узнать, что мой собеседник уготовил для нас. Меню было не таким разнообразным , количество предлагаемых напитков значительно превышало количество блюд, ведь в первую очередь, это был бар. Рома и я сошлись в желании отведать сочный кусок мяса, помимо «разогревающей» аппетит закуски, к которому так же как раз и подошло бы вино. У официанта мы заказали две голени барашка с овощами. В предвкушении заказа Рома откинулся на свой деревянный стул, я спрятал руки в подмышки, согревая озябшие пальцы. Свой шарф я так пока и не снял, он хорошо сохранял тепло.       — Как ты себя чувствуешь? — Парень участливо поинтересовался, что было приятно.       — Уже намного лучше. — Мы оба понимали, что имелось в виду. Но я темнил. Ладонь затягивалась, пока сны еще оставались своеобразной пыткой.       — Рад. Надеюсь, вскоре этот инцидент сотрется из твоей памяти насовсем.       В этот момент нам доставили нашу бутылку с вином. Я смотрел, как сомелье откупорил пробку и уже разливал по пузатым бокалам алую жидкость. По приличию бокалы были заполнены строго на три четверти. Я взял свой за тонкую ножку, немного покрутил, разбалтывая содержимое, и принюхался. Возможно, мне не суждено было стать специалистом в винной области, талантливым критиком, потому как для меня все ароматы вин ничем не отличались.       — За что пьем?       Брюнет возвел глаза к потолку, будто надеялся найти там подсказку.       — За дружбу. И твое спасение.       Мы звонко чокнулись. Я подставил стеклянный краешек ко рту и обжигающая жидкость залилась в мое горло. Единственное, что я, как не профессионал, отметил — сухость напитка. Тосканское вино из виноградного сорта санджовезе годовой выдержки стоило своих денег. Мы пили, слегка запрокинув головы и не отрываясь взглядами друг от друга. В этом всем было нечто… интимное. Хм.       — Ну-с? — Рома непринужденно улыбнулся. — Оглашай список вопросов.       Смакуя во рту остатки, я обдумывал свои каверзные догадки. Есть кое-что не дававшее мне спокойствия, спросить или нет? Рискну.       Настал момент истины.       — Зачем ты держишь пистолет в бардачке своей машины?       Громов оставался спокойным, как удав. Вне всяких сомнений, он был готов к этому вопросу и даже ждал его.       — Очевидно же, для защиты.       — Но от кого?       — Есть много людей, которые не желают добра моему отцу. И под прицел так же могут попасть его дети. Самозащита всегда была обязательным навыком, который развивали в моей семье.       Ответ засчитан. Поскольку объяснение претендовало на рациональность в здешних условиях.       — Хорошо. Насчет остального, ты сам знаешь, что меня больше всего волнует.       — Так хочется раскрыть страшную тайну? — Рома сделал еще глоток, криво ухмыльнувшись и прикусив нижнюю губу. Старательно делал вид, что находит всю ситуацию с братом несерьезной и не требующей особенного внимания.       — Теперь ваши отношения так или иначе затрагивают и меня. А мне лучше знать, с кем я вожусь, чтобы избежать рисков, — пояснил я, откидывая со лба влажные волосы.       — Понимаю. Но все же давай не торопить события. Насладимся заслуженным отдыхом. Этот день по праву твой.       — Скажи честно, ты просто передумал рассказывать, — раздраженно бросил я. Зря. В серых омутах назревало что-то страшное.       — Тебе всегда во всем нужно искать подвох?       «В точку», — меня осенило. Это было камнем преткновения в наших коротких отношениях. Я боялся довериться Громову на все сто, горя желанием найти его Ахиллесову пяту, чтобы в случае чего атаковать самому. Говорят, лучшая защита — нападение. Я опустил глаза на свои руки, механически поглаживая место ранения на ладони сквозь бинт.       — Может ты и прав. Довериться, положиться на кого-то полностью трудно, особенно в моем положении, — еле слышно пролепетал я. Но брюнет разобрал. Облокотившись на стол, он оказался значительно ближе, невольно заставив поднять взгляд и встретиться глазами.       — Ты можешь мне доверять. — Произнесено почти шепотом, гипнотически, проникновенно.       А у меня есть выбор?       Прервав этот неловкий, до боли странный момент, словно кадр из нуарного фильма, официант принес тарелки с хамоном и вялеными помидорами. Я отвел глаза и, чтобы чем-то занять себя, запихнул в рот хамон, не спеша пожевывая прожилки. Рома медленно обводил пальцем обод своего бокала.       — Хотя бы пообедаем сначала. Не хочу испортить тебе аппетит.       Я смерил его недоверчивым взглядом, но промолчал. Вдруг в сознании воскресился образ моего нового знакомого. Дима просил не говорить о нем… Читая мои мысли, собеседник вдруг спросил:       — Расскажи о своем друге. О Жене. Ты лишь вскользь о нем упоминаешь, но даже по тем кратким теплым высказываниям можно судить, что вы близки.       — Он — мой лучший друг, — подтвердил я. — Что там рассказывать, все как у всех: познакомились в школе, сначала подначивали друг друга, потом была одна история, завершившая нашу вражду.       — Что за история? — Рома придвинулся еще ближе, подперев кулаком подбородок. Сегодня на нем был терракотовый плотно облегающий свитер с высоким горлом.       — Как неудивительно, из-за девчонки. Нам нравилась одна девочка, вот только он учился в одном с ней классе, а я — в соседнем. Мы тогда совсем малые были, и в соперничестве использовали все методы: от пафосных признаний и заявлений в вечной любви с подарками, — кто во что горазд — до прямых столкновений на заднем дворе после уроков. А девчонке это и нравилось, только мы оба появлялись в зоне доступности, она подливала масла в огонь, обещая то одному, то другому отдать свое предпочтение. Э-эх, целый год прошел, прежде чем мы сделали правильные выводы. Не такая она и была королева, чтобы из-за нее распинаться. После этого все как-то само наладилось. А девчонка так и осталась ни с чем.       Рома рассмеялся низким грудным голосом. Одно из множества забавных воспоминаний. Вот и тема для беседы образовалась. Даже глупо, что мы ни разу не вели дискуссии насчет учебы.       Подали обед. Голень барашка, блестящая в сливовом соусе, взбудоражила аппетит. Сочное мясо идеально сочеталось с итальянским вином, выбранным моим однокашником, так что мне ничего не пришлось, как уповать на его безупречный вкус в дальнейшем. За процессом поедания вкусной пищи разговоры всегда шли легче. Мы обсуждали уроки, учителей, кто нравился, кто нет, я охотно травил друга байками с моей прошлой школы, чем заметно развеселил обоих.       — Ну как тебе?       — Неплохое место, — я обвел глазами бар, допивая содержимое последнего бокала. Сытый мозг лениво соображал. — Что дальше?       — Предлагаю перейти к главной части сегодняшней вылазки. Познакомим тебя с современным искусством.       — Не раскроешь сразу все карты, да?       — Х-ах. Тогда испорчу сюрприз.       — Сюрприз? — Тупо переспросил я.       — Хочу, чтобы этот день запомнился надолго, — он бросил на меня свой фирменный пристальный взгляд, от которого сердце в тревоге застучало быстрее. И как Громовым удается так влиять на меня?       — Напомню тебе, сегодня не мой день рождения, он уже прошел.       — Просто разреши сделать тебе приятное.       Я смутился. Не так много людей заботилось обо мне, и я уже отвык от таких проявлений чувств.       — Знаешь, не только Людмила хочет еще раз услышать твою игру. У тебя талант.       — Да что ты.       Махнув рукой, я снова отвернулся к окну. Скупой луч солнца прорвался сквозь пелену свинцовых облаков и ударил в лицо. Волосы тут же загорелись ярким пламенем.       — Не скромничай, это так. Знаешь, ты прямо как жар-птица или феникс.       Большой кулак, мирно лежащий на столе, разомкнулся прямо возле моего. Кончики чужих пальцев едва задевали мою кожу. Я сглотнул и отодвинулся, выйдя из поля света. Рома и бровью не повел, он подозвал нашего официанта и попросил счет.       — Нет-нет, ты не будешь платить за меня, я сам могу!       — Расслабься. Сегодня плачу я.       На деревянную счетницу упали две красные купюры номиналом в пять тысяч.       — Без сдачи.       — Кажется, я понял, почему тебя здесь знают и любят, — поддразнил я, одеваясь.       — Что ж, «Эрарта» ждет.