Петербургский дождь

             До «Эрарты» нас доставило такси. Все потому, что путь лежал обратно на Васильевский остров. Большую Неву пересекли по одному из разводных мостов (всего их двадцать один) — Благовещенскому. Музей современного искусства на входе украшали две женские обезглавленные скульптуры с крыльями, высотой около трех метров. Перед посещением выставок предстояло пройти предварительную регистрацию. Рома посвятил меня в детали:       — Если ты хочешь посетить сразу несколько выставок и в дальнейшем сюда еще возвращаться, то советую приобрести Клубный билет.       Подробнее мне уже разъяснили сотрудники музея. Громов предусмотрительно выбрал одну обязательную для посещения выставку, с таким билетом оставляя мне возможность после просмотреть и другие по желанию. Мы воспользовались услугой «экспресс-проход» и прошли без очереди.       — Та-ак, и что это такое?       Челюсть отвисла сама собой от увиденного. Знаменитые «Мягкие часы» тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года Сальвадора Дали предстали в своем материальном бронзовом воплощении. В просторном помещении в два уровня живые стены с луговыми цветами, между зелеными вкраплениями — зеркала, по периметру комнаты презентованы шестнадцать знаменитых скульптур и образов из писаных произведений. Я обозревал работы, внимая аудиогиду на своем телефоне. Громов-старший следовал за мной. Некоторые из экспонатов приковали внимание больше остальных. Вот трехметровый «Космический слон»* на тончайших многосуставных ножках — отклик картины «Искушение святого Антония»* тысяча девятьсот сорок шестого года. Обелиск на спине слона символизирует превосходство, а само животное — силу. «Тающие» или «мягкие» часы олицетворяют всемогущую, неотчуждаемую власть времени над людьми. Оно идет, и мы бессильны перед ним, как бы не хотелось что-либо изменить. Рядом исполинская статуя «Святой Георгий и дракон»*. «Космическая Венера»* — богиня красоты, красота тела не вечна, в отличие от красоты искусства. «Единорог»*, пронзающий своим рогом стену, по легендам, единороги служили образом чистоты и целомудрия. На втором уровне «Алиса в стране чудес»* как символ женской красоты и вечной молодости души. «Женщина в огне»* раскрывает глаза на внутренние желания и страсть, прорывающиеся наружу. Изумрудные «Адам и Ева»* с золотящимися кудрями и «запретным плодом» в женской ладошке. Позади змей в уже заштампованной, клишированной форме сердца, устрашающе разинувший пасть и оголяющий длинные острые клыки.       Благодаря коллекционеру Беньямино Леви, президенту компании «Dali Universe» обыватели и ценители могли лицезреть наследие гения. Гид рассказала о биографии художника и скульптора. Я отметил для себя новые направления в искусстве: модернистский кубизм, основывающийся на геометрической выкладке и окрашивания элементов, отчего картина получается на взгляд трехмерной; чуть больше начал разбираться в сути сюрреализма, его парадоксальности и сути использования аллюзий, какие мысли зафиксированы в них. «Сюрреализм — не движение, а непроявленное свойство человеческого ума, которое открывается нам через сны и кошмары. Я не сюрреалист, я — сюрреализм.» — Мыслил Дали.       Выходил я из зала в неописуемом состоянии, ощущая возвышенность и духовное просветление. Сказывалось отсутствие грамотно организованного культурного просвещения в последнее время.       — Невероятно, в этом правда есть что-то…       — Пожалуй, — согласился Рома, — дальше на твой выбор.       Среди нескольких проводимых на тот момент мероприятий мне угодили выставки фотографий и картин, посвященных актуальным проблемам современного общества. Петербургский фотограф через свои работы пытается донести неотвратимую действительность: «стареющие» дома-произведения искусства в центре и контрастирующие им серые, непримечательные в архитектурном плане многоэтажки на окраинах. Коммунальные проблемы, холодность и отчужденность горожан, депрессия и апатия, достигающие человека в огромном мегаполисе, где никому нет дела до чужих судеб… Другой художник, наоборот, колоритом на масляной живописи сатирически подчеркивал низшие проявления человеческого духа, аморальности, безнравственности и меркантильности нынешних принятых устоев.       Мы бродили от картины к картине, не обмениваясь словами, анализируя. На ум шли экзистенциалистские философские суждения о смысле бытия. О движении вперед и возможном будущем. Что ждать от собственной судьбы, есть ли хоть шанс изменить курс самостоятельно, или же все предначертано заранее? Ситуация с маньяком показала мне, насколько можно быть беззащитным перед неотвратимостью смерти. Лишь случайное обстоятельство, фортуна могут помешать. После подобных вещей немудрено погрузиться в глубокие размышления. Суждено ли мне было выжить, если да, то означает ли сие, что мне предначертано исполнить какую-то цель, дело, послужить ради чего-то или кого-то? Была ли это проверка? Или я просто оказался слишком силен и одолел зловещий рок? Жаль, никто не подскажет. Одно я знал точно. То, что я избежал самого худшего, усилило мою веру в себя и собственные силы.       — Еще не устал?       Рома незаметно возник позади левого плеча, и я вздрогнул. Наверное, он заметил мои терзания и захотел связать их с эмоциональным перегрузом.       — Нет. А ты?       Рома отрицательно покачал головой.       — Осталось еще кое-что, — предупредил он, — «Бесконечность».       Самая последняя выставка длилась всего десять минут. Нас запустили в зал на втором этаже группой численностью не более пяти человек за раз. Мы стояли в темной, почти черной комнате необъятных размеров. Единственным источником света были десятки тысяч маленьких огоньков, мерцавших где-то в бесконечности. У меня перехватило дыхание: нас будто выпустили в открытый космос. Великое Ничто поглотило наши тела, обнажив души и отправив их в полет вместе с галактиками, мириадами горячих звезд, метеорами и другими небесными телами. Кто мы, что мы есть в масштабах нашей бескрайней вселенной? Зрелище было таким захватывающим, что у меня невольно задрожали губы и похолодели руки. Легкая ненавязчивая музыка усиливала ощущение нереальности происходящего. Меня охватило непонятное волнение, когда по тыльной стороне ладони пробежали чьи-то теплые пальцы. Но никого рядом не оказалось. Уже мерещится?       Когда мы покинули здание музея, наступил ранний вечер. Небо еще больше потемнело, начали зажигаться первые фонари. Голова от всего увиденного и осмысленного была не хило перегружена.       — Ты меня сегодня здорово впечатлил, — улыбнулся я.       — Это еще не гвоздь программы, — лукаво подмигнул Рома. Видать, моя реакция раззадорила его.       — Но ты говорил обратное…       — Тут в пятнадцати минутах недавно открылось деловое-арт пространство. Севкабель порт. Проводятся концерты, танцевальные мероприятия, открываются лавки с сувенирами и т.д. и т.п. Можно даже застать отплытие кораблей из гавани.       Рома махнул рукой, призывая идти рядом. Я закинул рюкзак на левое плечо, крепко ухватившись за лямку. Правой рукой размахивая вперед-назад, поддерживал темп ходьбы. Громов был почти вплотную, хотя места на широкой дороге было предостаточно. Иногда мы даже соприкасались рукавами пальто. В какой-то миг почудилось, как его мизинец слегка зацепил мой, будто ненарошно, но случайное действие, отозвавшись электрическим импульсом по телу, породило внутри смятение. От греха подальше я убрал кулак в карман.       — Итак?.. — Значимо и весомо произнес близнец. — Что конкретно ты хочешь знать? Что сейчас между нами происходит? Или тебе все с сотворения мира рассказать? — Парень не злился, тем не менее, некая сталь прозвучала в его голосе. Все это немало напрягало.       — С самого начала. — Не менее твердо и четко попросил я.       Парень вздохнул, мол, я пожалею еще об этом.       — Все пошло с матери. Она была… не от мира сего. Ненормальная, в общем. Отец очень любил ее и всегда потакал во всем. Казалось бы, есть все условия для счастливого брака: примерный муж и отец, два ребенка, чудесный дом… Все же что-то было не так. В ней. Ни с того ни с сего начались истерики. Надрывные, чуть не с пеной у рта. Нервные срывы и походы по врачам. Чем дальше — тем хуже. Папа опасался оставлять нас наедине с ней. Даже нанял телохранителя. Хорошо помню это, хоть мы были тогда детьми. Как-то в марте–апреле — в том году я и Вик должны были пойти в школу — мама вывела нас на прогулку в город…       Брюнет неожиданно выдержал долгую паузу, я настороженно уставился на него. Тревога зародилась в сердце.       — Она как обычно купила нам сладости, рассказывала удивительные вещи об истории, других странах, их культурах, — она работала в школе учительницей географии, пока не вышла замуж — мы охотно слушали, как всегда. В тот день маме удалось уговорить Игоря, телохранителя, отпустить ее без поддержки, ненадолго. Он должен был забрать нас после звонка, который так и не поступил. Мы были на Дворцовом мосту, знаешь, тот знаменитый, его размещают на бесчисленных картинках и магнитах. И тогда ее лицо стало таким пустым и безжизненным будто. Она поставила меня и брата на парапет, сама вскарабкалась на него и…       Громов-старший резко остановился и, зажмурившись, судорожно выдохнул. У меня в глазах защипало.       — Рома, прости, я… Это ужасно… — Я не мог найти подходящих слов, а жгучая вина, как лава или кислота, распространялась по жилам, разъедая изнутри. Положив руку на могучее плечо, слегка сжал.       — Дела минувших дней. — Отмахнувшись, просто отозвался парень. — Вода была еще арктически холодная, кое-где плавали льдины, ветер пробирал до костей. Конечно, нас захватило течение, разделив. Я и Вик фантастическим образом не пострадали. Спасла проплывавшая мимо экскурсионная лодка. А маму нашли аквалангисты только спустя дни. — Рома сжал челюсти, голос стал ровнее, взгляд — острее. — Братец после этого с катушек съехал, винил во всем меня. Время шло, он так и не остыл, не осмыслил, не перерос, но наоборот, принял радикальные меры по отношению ко мне. Попытался избавиться.       — Как? — В ужасе спросил я.       — Хотел утопить. В нашем бассейне. Благо, я оказался сильнее.       Я оторопел. Трагедия, разворачивавшаяся перед глазами, не могла быть настоящей. О таком только в книгах пишут.       — Неужели никто не заметил девиантное поведение у ребенка? Психические отклонения у детей видны невооруженным глазом!       Парень только усмехнулся.       — Нас обоих после случившегося водили к психоаналитикам. Отца предупреждали, что реакцию нельзя будет предугадать. Кто-то в таких случаях впадает в ступор, немеет, кто-то отрицает, проявляя агрессию. Для обозначения диагноза в ход шли любые мелочи: рисунки, поведение в школе, оценки, качество отдыха и интерес к развлечениям. Так мы наблюдались какое-то время, но когда подросли, стали сообразительнее и уже не подавали явных признаков посттравматического синдрома или всякой такой ерунды. Тогда наконец от нас отстали. Папаша променял сыновей на работу и возложил судьбы своих отпрысков на плечи няне. Не сказать, что семья у меня особо дружная. — Произнесено с горькой иронией.       — И что, Вик до сих пор думает, что ваша мать погибла из-за тебя? Но причем здесь вообще ты?       Рома пожал плечами.       — Кто знает. Я не понимаю, что творится в его гнилых мозгах, и есть ли вообще в его голове что-то светлое. Мы стараемся просто забыть, но не получается.       Я прикусил щеку, снедаемый противоречиями. Ну кто дернул меня копаться в чужом грязном белье и ворошить болезненные воспоминания! В то же время разве я знал?       Кожевенная линия привела нас к порту. Надо признать, что я колоссально заблуждался относительно моего мнения о больших территориях, что я все уже повидал. Но ЭТО превосходило все ожидания. Морская площадь была битком набита гуляками, молодежью, желающей оторваться по полной в выходной вечер. Я поднял взгляд вверх и зацепил его за масштабное граффити, на котором был изображен безликий юноша, на стене павильона. На улице многие отдыхающие расположились в предназначенных для этого специализированных зонах, кто-то исполнял танцы под музыку из собственных колонок, другие же застряли у палаток и павильонов, расползавшихся по всей площади. Мимо прокатились несколько подростков на скейтбордах и роликах. Я открыл рот и только смог вымолвить:       — Ого.       Рома, осклабившись, подтолкнул меня в спину, заставляя передвигать ноги.       — Пойдем сразу к причалу. Проводим «Принцессу Анастасию» в путь.       Мы обогнули павильон «Б» и пробрались сразу на озелененную набережную, затем попали на причал. Прижавшись грудью к деревянному забору, отделявшему нас от водной глади. Многоярусный белый круизный паром медленно, тяжело разворачивался, набирая скорость. Такие я видел только в телепередачах про путешествия. Количество увиденных за сутки удивительных вещей в моем специальном счетчике готово было побить все рекорды. Оставался целый час до начала концерта. Эти шестьдесят минут мы таскались от одного павильона к другому, попали на мастер-класс по изготовлению восковых свечей, лекцию по психологии, посетили бар. Невообразимо, я и не думал, что с Громовым может быть так хорошо. Мы болтали без умолку обо всем, что видели, что чувствовали, я в кои-то веки расслабился и забыл о прежнем страхе, сковывавшем грудь при убийственно пронизывающем взоре металлически-серых, диких глаз. В горячей голове всплыло предупреждение Грушинского, адресованное мне будто вечность назад: «Пойми, с кем связываешься».       Наглая клевета!       Солнце давно скрылось за линией горизонта, уступив свои права другому светилу. Но и луну заволокла дождливая пелена. На площадке оглушительно ревела живая музыка. Толпа старалась вторить новым хитам, подпрыгивая, подтанцовывая так, что земля дрожала. Лес рук взметнулся вверх. Восхищенные вопли, свисты били по барабанным перепонкам не хуже битов. Рома, весело скалясь, протягивал мне уже третью откупоренную бутылку темного сладкого ирландского пива, к которой я жадно приложился, в угаре проливая на себя пену. Дрожь распространялась по конечностям. Мысли путались и обрывались. Ошалевший мозг желал бунта и новых впечатлений. Впервые в жизни я вел себя так отвязно. Дело в выпивке или в чем-то еще?       — Здесь просто охрененно! — Выкрикнул я в запале другу рядом, еле дотянувшись до его шеи.       — По-моему, тебе уже хватит! — Назидательно осадил меня однокашник.       Я демонстративно отхлебнул еще. Следовало бы сбавить темп. Когда это я пьянел только с первой бутылки? Последние две явно не пойдут на пользу.       — Какое-то пиво у них странное! Ты смотрел процент?       — Да оно просто крепче обычного! — Громов приложился к своей бутылке. В отличие от меня, парень был еще адекватен.       Полчаса такой головокружительной пляски, сошедшего градом пота, и ноги уже перестали держать. Я покачнулся. Брюнет поддержал меня за талию.       — Ты как? — На повышенном тоне поинтересовался тот, электро-гитара нещадно раздирала слух.       — Н-нормально! — В горле сильно пересохло, я беспардонно отобрал пойло у друга и допил остатки.       — Ты в курсе, что ты потрясающий человек? — Громов не сводил с меня испытующего взгляда. Его рука сжала мою талию сильнее.       — О чем ты? — Язык заплетался, не в силах выдать примитивную реплику.       — Ты целеустремленный, сильный, преданный, таких людей сейчас нет. Просто, чтобы знал.       — Учту! — Улыбнулся я. Лицо близнеца было совсем близко, я не видел его, однако чувствовал теплое дыхание своей разгоряченной кожей.       — И ты мне нравишься, — выдохнули прямо на ухо.       Наконец я ответил ему взглядом. Абрис лица брюнета, освещаемый лучами прожекторов, расплывался, я никак не мог на нем сфокусироваться. Рома положил теплую ладонь на мою скулу. Узнаваемый аромат парфюма перекрыл остальные запахи. Ничтожная доля секунды — и бархатные влажные губы накрыли мои. Окружающие звуки враз притихли, только сердце гулко стучало под ребрами. Весь мой мир сосредоточился на крепких объятиях и напористом, жадном поцелуе. Поддавшись внезапному порыву, я ответил, сам не сознавая, что делаю. Не могу контролировать это. Ширинка джинс болезненно натянулась. Где-то поблизости хлопнула петарда. Я резко распахнул веки, очнувшись и толкнув локтем атлетическую грудь, стал пробираться через восторженно скандирующую публику. Что? Что, черт возьми, это было?       В голове начало проясняться, как только я глотнул свежего сентябрьского воздуха.       — Все в порядке? — Естественно, брюнет очутился поблизости.       — Нет.       Меня мутило. Я доковылял до ближайшего ларька с напитками и купил воду. Открутив пластмассовую крышку, выхлебал почти пол-литра, остальное вылил прямо на волосы, протерев лицо и лоб. Полегчало. Пустые бутылки полетели в стоящую рядом урну.       — Макс, прости, мне казалось, ты этого хотел…       — Неправильно тебе казалось, Ром. — Огрызнулся я. Злость накатывала волнами. Абстрагироваться бы от этого шума, лечь в постель и забыться сном. — Я домой хочу.       Парень сопроводил меня к парковке, на которой неожиданно обнаружился его шикарный «Maserati». Ха, он спланировал все от начала до конца! Знал, что мы оба будем пьяны, и пешком добираться — сомнительный вариант. К злости прибавилась обида. Я громко хлопнул дверью машины, выдавая свое негодование, и пристегнувшись, зарылся в телефон. Игнорировать водителя долго не получилось. Когда через пять минут мы заехали ко мне на задний двор, меня дважды за день обуяла вина. Не так давно Громов-старший спас меня от убийцы, если бы не он, я бы сейчас не сидел в дорогущем салоне его дорогущего автомобиля в тепле и абсолютном комфорте. Причину собственной злости я не мог объяснить.       — Чисто для ясности, — начал я осторожно, когда машина заняла свободное место на парковке, и двигатель был заглушен, — я не гомофоб. Ничего страшного сегодня не произошло. Мы просто погуляли, выпили — пожалуй, я даже немного переборщил.       — Мы можем забыть, если хочешь. — Бесцветный баритон заставил поднять глаза.       — Я не это имел в виду. Повторюсь, не имею ничего против тебя и твоих чувств, но просто не могу… Это не мое…       — Хорошо, — все также сухо.       Напряжение было таким осязаемым, что я поежился. Каждый ждал, что другой что-то добавит, но никто так и не произнес ничего. Я схватил свой рюкзак и положил на колени.       — Ладно… я пошел. До завтра?       Громов не ответил. Сконфузившись, я вышел из салона и на все еще ватных ногах потащился к своему подъезду. Рев мотора оповестил об отъезде близнеца. Поднявшись на лифте, я зашел в квартиру, меня тут же встретил отец с чашкой чая.       — Ну как погулял?       — Отлично, — соврал я, направляясь в ванную обработать швы.       — И даже не расскажешь, где был?       — Завтра! — Прокричал я из-за закрытой двери.       — Ужинать хоть будешь? — Долетело из кухни.       Вот как раз об этом… Повернув на полную горячий и холодный краны в раковине, склонился над унитазом и прочистил желудок. Что же это за дрянь такая была? Скинув одежду, встал под прохладный душ. Да, Макс, все чуднее и чуднее. Сначала маньяк, теперь это. Не удивлюсь, если завтра Вик выкинет что-нибудь этакое. Если он вообще завтра будет. Да хоть бы не пришел. Хоть бы один спокойный день в этом безумии…       Освежившись, прокрался в спальню, закрывшись на щеколду. Рухнул на кровать, спина тут же отозвалась саднящим чувством. Перекатился на бок. Может, рассказать Джексону? Нет, разве я настолько не уважаю Рому, чтобы сохранить его тайну особенно после всего, что он для меня сделал? Открылся, доверился сегодня. Голова раскалывалась на части от гигабайт полученной информации. Вик хотел убить своего собственного брата, неужели он и на такое способен? Неуправляемых псих без каких-либо тормозов!       Мое поведение в отношении старшего брата тоже не подчинялось никаким законам рациональности. Отличился, молодец! Что теперь делать с парнем, как себя вести? Наша краткая дружба подошла к своему логическому завершению? Я сильно ударил ни в чем не повинную подушку. Нельзя все оставлять так. И кое-что рассказать Жене придется.       В дверь забарабанили, я подпрыгнул от неожиданности.       — Все хорошо? Ты какой-то странный.       — Все в порядке! Я сплю!       Удаляющиеся шаги притихли, я заполз под одеяло, печатая сообщение, по объему тянувшее на роман Толстова, лучшему другу. Еще одна бессонная ночь в череде тех, что приходят после таких событий, которые вертятся как воронка в голове, точно обеспечена.