One day

      Если за что-то Никита и любил бары, так это за абсолютное исчезновение ощущения времени и пространства: камерное помещение в подвале, слегка приглушенный свет, пара неоновых ламп, делающие лица и белую одежду розовыми, фиолетовыми или зелеными — все это могло оставаться таким и в восемь утра, и в восемь вечера. А раз уж ты пришел в бар около часа дня, то для тебя становится очень важным факт выпадения из общей жизни, ибо ощущение, что ты бухаешь днем, порождает в тебе мысли, словно все это похоже на алкоголизм. Гене, думал Никита, было куда проще: никто — прежде всего, ты сам — не станет осуждать тебя, за то что ты пьешь (в любое время суток) чай или апельсиновый сок, мякоть в котором друг терпеть не мог. Альфа и это прекрасно знал.       Пару часов они просто сидели за барной стойкой, потягивая свои напитки и разговаривая о чем-то отвлеченном: девушках, треках, батлах да и просто о жизни в целом. Потом люди, закончившие работу в зданиях по соседству, постепенно наполнили бар, а друзья перебрались на диванчики в углу — подальше от лишних глаз; прерывать общение катастрофически не хотелось обоим, но фанатов, иногда подходившим к ним за фотографией или автографом, тоже не пошлешь, поэтому, собственно, и перебрались.       Два небольших диванчика на одного, стоящие друг напротив друга, напоминали какую-то уютную кабинку, в которых обычно уединяются парочки, с небольшим бра на кирпичной стене, излучающим мягкий белый свет. Все линии от него будто плавились, становились мягче. Но вопреки этому черты лица Гены наоборот заострились: ровный нос, скулы, подбородок с небольшой ямкой. «Он красивый», - пронеслось где-то на задворках сознания Никиты, но тут же исчезло. Однако осадок остался. И чем больше он пил, тем больше это терпкое чувство обволакивало его изнутри, будто тягучий сироп. Генина полуулыбка-полуухмылка — реакция на шутки друга, крепкие пальцы, держащие стакан с соком; в голове назойливо начало крутиться: «Я хочу писать про тебя песни». И чем дольше это длилось, тем более Алфавит пребывал в замешательстве: он никогда не придавал внимания таким мелочам, как губы или пальцы, в образе друга, он видел его целиком и, спроси его, вряд ли бы припомнил, какой у Гены цвет глаз. Так с чего бы?       Он как раз рассказывал какую-то историю про Галата, когда у Никиты голова пошла кругом от всех этих мыслей и ощущений: -Я отойду, - потирая глаза и уже вставая, невнятно произнес Альфа. В такие моменты Гена научился больше догадываться о сказанном, нежели слышать слова друга. И эти моменты вовсе не зависели от количества выпитого алкоголя, скорее — от внутреннего напряжения. И Гена это знал даже лучше самого Никиты.       Некоторые кабинки были заняты, но Алфавит не слышал происходящего там из-за музыки, которая, казалось, тут играет громче, чем в зале. Руки, что уперлись в раковину, слегка подрагивали от басов, отражение в зеркале расплывалось то ли от выпитого алкоголя, то ли от мыслей. И голова. Дико трещала голова; вены на лысом черепе стали швами, готовыми вот-вот разойтись.       «Блять, не припомню, чтоб мне было так плохо от алкоголя». Но в глубине души Никита понимал, что виски здесь совсем ни при чем: виной всему был тот парень с седой прядкой, который дожидается его в зале.       Странно, ведь Альфа даже никогда не придавал значения этой пряди, но сейчас она казалась неотъемлемой частью его друга, без которой Гена не был бы Геной. Глупо, конечно, был бы, но когда по ощущениям в твоих висках пробоина, может померещиться все, что угодно.       Мысли все больше путались, будто клубок змей, и уползали куда-то вниз живота, сворачиваясь в плотный узел. Никиту начало тошнить, и его сознание все еще настаивало, что все это из-за алкоголя. Настоящая внутренняя война. Только где свои?       Замешательство? Да, пожалуй это нужное слово. Внутренние монологи только рвали изнутри эти нитки на венах, ведь голос в голове — это голос Гены. Никите вдруг вспомнилось, как он похлопал по плечам друга во время батла с Лехой, отчего ладони начало покалывать, и пальцы — больше инстинктивно, нежели осознано — сдавили проклятую раковину.       Казалось, весь мир сузился до мыслей в его голове, которая наполнилась какими-то незначительными воспоминаниями: вот Гена улыбается, получая одобрение от Альфы за написанный к батлу текст, вот напевает «Тень», сидя с телефоном на диване, вот отводит глаза в сторону, потому что ему сложно держать зрительный контакт с собеседником. Но Гена никогда об этом не говорил. И не надо: Никита такие мелочи и сам прекрасно знал.       Глаза закрыты. Голова опущена. И вес всего тела упирается на раковину, которая чудом не треснула еще. И черт его знает, сколько бы все это длилось и чем бы кончилось, если бы дверь с мерзким скрипом резко не открылась: -Никита... Эй, ты в порядке?       Альфа постарался собрать все, что от него осталось, и выдавил улыбку: -Все нормально, просто задумался. -Бар уже закрывается,- небольшая пауза. - Пойдем ко мне, а то до своего дома ты вряд ли доедешь, - легкая улыбка на Гениных губах.       Никита кивает и отрывает себя от опоры. Тело плетется вслед за другом, но разум будто в отключке. Но где-то на уровне подсознания проскальзывает мысль, что так нужно. Но где-то на уровне подсознания проскальзывает мысль, что это должно все изменить. Только как?