Выпачканные в грехе

Ты — пистолеты и розы.

Чувствуя взгляд, или нет, какая разница, учитель поднимает голову и начинает медленно вести глазами, оглядывая класс. Черноволосый парень, сидящий совсем рядом, почти под носом, чуть сощурился. Конец дешевого простого карандаша изгрызан и уже давно крошился. Юноша пытается его прокусить насквозь, чтобы неприятно цокнуть зубами. Пальцы прокручивают его вокруг оси в своем рту, а челюсть все сжимается и разжимается. В тетради соседа неровным почерком написаны предложения по-английски, он выделяет желтым вонючем маркером главное. На зеленой доске, прямо перед их небольшой деревянной партой, белым мелом выведен точно такой же набор бесполезных слов. В кабинете та самая тишина, когда слышен скрип кончиков грифелей по бумаге и ты, вроде как, шепчешь, хотя тебе не запрещали говорить громко. Подростки, увлеченные прочитанным, пишут, не отрывая головы от тетради. Чонгук тоже. Он смотрит в одну сторону и не отводит взгляда. Раскрывает истерзанный покусываниями рот шире и просовывает карандаш глубже. Теперь он скользит языком по нетронутой ранее середине палочки из угля и графита. — Останетесь после урока? — звучит вдруг, но негромко, потому громко и незачем. Парты находятся друг от друга в паре проклятых метров. Учитель задает вопросы так, будто у Чонгука есть полное право отказать. Скривить лицо и пройти мимо него, дальше по коридору. Но. Ученик не в том месте, где можно обойти все это стороной, не оборачиваясь. Без тошноты, не принуждая себя. Он на скрипящем стуле, под которым две или три пережеванных жвачки, а одна из них, может, еще свежая и влажная от чужих слюней. За спиной подростки, которым есть дело до постоянных оповещений на телефонах, звук которых они никогда не выключают, до своих уродских фотографий, которые они все время просят других удалить, до шуток о сексе, которым они никогда не занимались. А впереди, в двух метрах от собственного дыхания, сидит копия его персонально ада, крушителя всех возведенных обществом границ. Его греха. Но с другим именем. Он обессиленно утыкается лбом в изгиб локтя на парте, зажмурив глаза, и, ничего не отвечая на поставленный вопрос.

***

Парень открывает скрипучую дверь и видит того маленького, хрупкого и беззащитного. Сидящего к Хосоку спиной. На мужских отвратительных коленях. Чужие огромные ладони скользят по пояснице парня в тонкой футболке, которую тот выгибает как домашняя, но совершенно бесстыжая кошка, наслаждаясь лаской от грубой руки хозяина. Чон как-то вяло наклоняет голову набок, смотрит, вглядывается. Он так, черт возьми, хочет, чтобы все это наконец отрезвило его. Чтобы разом, без компромиссов. Уже Навсегда. Но мерзкие пальцы забираются под ткань, и проходятся шершавой кожей по мягкой, смуглой и… такой недоступной, что хочется выдохнуть этот пустой воздух попытки. Сжать разломанную, старую дверную ручку и шарахнуть эту дверь о стену со всей накопившейся дури, непонимания, и — не обиды, нет — какого-то гребаного, неиссякаемого терпения. Ким вальяжно оборачивается на шум и горячо дышит, опаляя свои влажные губы. Это чужая слюна? Мужское некрасивое лицо не смотрит на Хосока. Рука в шрамах поворачивает мордочку Тэхена назад и повелительно хватается за шею, наклоняя его голову набок. Этот ребенок забрался внутрь, под кожу; где-то около сердца и рядом. Он ходит по груде осколков и всматривается. Что же еще можно резко толкнуть с ноги и услышать звук бьющегося стекла, что так ласкал его уши. — Я вызвал полицию, — Чон сказал это стойко. Очень смело. Мальчик мой, там ведь уже давно все испорчено, переломано. Тобой же самим. Мужчина угрюмо выдохнул и с легкостью, но не без сожаления, сбросил со своих колен мальчонку. Ким смотрел перед собой какое-то время и, наклоняясь назад, упал на спину, медленно ведя руками к голове, и, зарываясь руками в подушки. Взгляд направлен на обшарпанный потолок, но так ли это важно ему, ведь парень, возможно и не понял, что в его глотке больше нет чужого языка. Ты раскрыл во мне всё нараспашку. Ты так надеялся, что этот мороз сожрет меня. Пошатываясь, мужик поднял с пола пиджак и, оглянувшись назад, решил подойти к похожему на овощ подростку еще раз. Рука Чона, все это время крепко сжимающая ручку двери, снова грубо заставила эту дверь встретиться со стеной. Рассказать тебе об этом сквозняке? Стало лишь легче смотреть на твои выходки. Легче дышать. Мужик шатко повернулся к Хосоку. Его лицо перекосило в гнусной улыбке, и он поднял свои руки вверх, в примирительном жесте. Блядский выродок. Шатаясь, поплелся в сторону, к другой двери, что вела на грязную улицу, освещенную лишь старым мерцающим фонарем. И Хосок не скажет, что благодарен за это, но если бы тот прошел мимо него, то Чон позволил бы себе по отношению к этому животному слишком лишнего. Если бы он каждый раз реагировал на подобные ситуации так, как считалось общепринятым и понятным, то сбил бы себе костяшки еще в самом начале. Чтобы от кости и осталось-то лишь глухое название. И он бы поступил так, обязательно бы так поступил и тогда, и сейчас. Какое ему дело до собственных пальцев. Но речь ведь о Тэхене, совсем не о мальчишке с шилом заду. И даже не о ветреной голове, гормонах, «перебесится, перерастет», нет. В этой голове не подростковый ветер, а искаженное вполовину видение всего, что тебя окружает. Когда говорят: « какая мерзость. Может, ты еще и любить его собралась, называть сыном? Приди в себя, чертова дура, ему даже нельзя позволить общаться с другими детьми!» И ты, конечно же, не стараешься для кого-либо в частности. Ты создаешь из своей жизни одну сплошную провокацию. Чтобы для каждого. Чтобы для себя тоже. И каждый шаг — прыжок с головой. Дверь открывается и, пропуская совсем мало несвежего, но прохладного воздуха, захлопывается. Свою дверь захлопнуть хочется тоже. И даже не эту — поломанную с горячей ручкой от пальцев Чона, а ту, которая закрылась бы плотно, не позволяя входить в эти комнаты, где на одних и тех же диванах кто-то вылизывает это лицо. Лицо, линии которого позволили парню сойти с рельс. Неизвестно что принял подросток и сколько, поэтому сейчас бы подбежать к нему, сейчас бы… Но приходит осознание ситуации, адреналина в крови убавляется и на смену приходит то самое, тошнотворное терпение. Он переступает через жажду воли, свободы от этого дерьма, какие-то мятые вещи на полу и подходит. Зрачки Кима застыли, а веки не закрывались. На нижней губе все еще поблескивала мешающая влага. Хосок присел на корточки перед диваном, потянулся к слюнке пальцем, но тут же заменил его рукавом, аккуратно вытирая то, что портило этот рот просто удушающе. А еще дым в этой комнате, духота, его растрепанные волосы, задравшаяся майка, длинные ноги, что он решил прямо сейчас вытянуть. Чон громко выдохнул. Пацан еще жив. Тэхен тяжело закрыл глаза и сквозь губы, почти их не раскрывая, еле прошептал: — Странно, что дверь еще на петлях. И Чон закрывает свои глаза следом. Тычется носом в юношеские ребра, скрытые под майкой. Кто-нибудь, — взмолился Хосок. — Разбудите меня, прошу.

***

Убери со стола свои чертовы руки. Длинные пальцы были переплетены и лежали на парте, позволяя дышать Чонгуку почти через раз. Он помнит, как пальцы, что так похожи на эти, зарывались в его непослушные волосы. Проводили по шее и спускались вниз подушечками по груди. В духоте вокруг. В мягком, умоляющем пении в их ушах. В круговороте взглядов, от которых проступали щемящие душу слезы. Хочется деть свои глаза куда-нибудь. Закрыться, отвернуться, уйти. Так хочется посмотреть еще хотя бы минуту на него. Без стульев напротив друг друга. — Чон Чонгук, — учитель чуть наклонил голову вперед. — Вы невнимательны на моих уроках? И мне отвечать на его вопросы? Отвечать на них, как у доктора? Чон улыбнулся уголком губ. Этот крик в его голове слышен кому-нибудь еще? — Вы не следите за тем, что я говорю, не ведете запись. Сегодняшний день — это не единственный случай. Я считал, что Вы… Я считал, что смогу выжить без нас. Теперь меня ломает, находясь рядом с кем-то отдаленно похожим на тебя, хен. Ты думаешь обо мне иногда? — Я думаю, что Вы и на данный момент не слушаете меня. Хен. Что ты делаешь там сейчас? О чем ты сейчас думаешь? — Хорошо, Чонгук, — мужчина больше не пытался предпринять попытки, разговорить своего молчаливого ученика. — Я не тот человек, который закроет глаза на игнорирование информации, поступающей на уроках. Сожалею, но тебе придется посидеть пару дополнительных часов здесь после занятий. С другими провинившимися учениками, как положено. Учитель знал, что обращается к нему неформально. Знал, что этот мальчик пойдет туда, куда ему скажут. Ему бы хотелось знать, что сейчас творится за этими стеклянными глазами. Ведь взгляд карих глаз на себе он заметил давно. И, если верить его интуиции педагога по работе с детьми, дело далеко не в банальной подростковой влюбленности в своего учителя. Мужчина слабо кивнул своим мыслям. Он поднял глаза на ученика перед собой и увидел, что тот внимательно смотрел на него. Преподаватель встрепенулся. — Да? Парень открыл рот, но говорить не начал. Он так и просидел молча какое-то время, пока, наконец, не раздался осипший голос: — Я должен приходить сюда сразу после уроков? И Что-то надломилось. Это было первое, что Чонгук сказал своему учителю, и единственное, что тот от него услышал. — У тебя будет полчаса после окончания занятий. Чон сглотнул немного слюны, дернув кадыком, как бы поддерживая диалог. Но после он опустил руку к полу, взял рюкзак и, встав со стула, сказал: — Да. И этого вдруг стало достаточно. Не было «До свидания» и «Всего доброго». Были негромкие шаги к двери. Короткий несдержанный выдох.

***

Это херово совпадение. Юнги не пристрастился доебываться до мотивов чужих поступков. Его попросили, он согласился, все. Что-то в общении со шпаной определенно было. Вдруг оказывалось, что это настолько широкой души люди, что тебе больше не хочется игнорировать их проблему. Понимаешь, оправдываешь, защищаешь. Но ты лишь ученик старших классов и согласился приглядеть за нашкодившими. Западные фильмы не кричали о бесполезной, необоснованной, а главное незаслуженной, но вечной любви, как в дорамах. Поэтому, несмотря на тугой юмор, Мин смотрел их. Ему нравилось, что все ясно, просто, а сюжет не выебывается. Однако он не мог погасить мысль, что одноцветных персонажей не бывает. Бросьте, у каждого пацаненка или девочки есть пустяковая, но причина, чтобы совершить тот или иной поступок. И когда твоя повседневность загажена, можно закрыть рот и выслушать дерьмо других.  — Сегодня? — Да, время не поменялось. Мин проводит языком по ряду зубов и подтягивает лямку рюкзака. — Какая группа? Учитель полез в рыжий кожаный портфель, доставая пару листов в файлах. Он поправил очки на переносице и сделал вид, что мельком посмотрел содержание каждого. — Думаю, что вторая группа. Юнги рассмеялся и лениво почесался: — Та, где дети поспокойнее? Учитель, я ведь могу и буйных усмирить. — Мин Юнги, пожалуйста— пожилой мужчина, к которому за эти несколько лет парень проникся каким-то плохо скрываемым уважением и необъяснимым доверием, повторил то, что говорил до этого уже пару раз. — Усмири сначала свой нрав. Парень закатил бы глаза, но, естественно, он не стал этого делать. Выпускникам не так часто доверяют приглядывать за хулиганами. Приходится все же протянуть свободную руку и сжать в пальцах тонкую желтую папку. Папку, на которой написано «№2». Папку, которую дают обычно кавайным студенткам, что приносят с собой булочки на дополнительные часы, дабы так подружиться с наказанными ребятами. Папку, которую в этот раз бестолково всунули Юнги. До конца занятий остается около часа.