Nations

Донён курит свой Dunhill, раскинувшись на скамейке в парке и подставив белое лицо солнечным лучам. Сычэн не обманывается на предмет обманчивого спокойствия: он представляет, насколько опасен мужчина перед ним и почему его стоит бояться. Почему пачка сигарет в одной ладони от бедра и задранная назад голова это всё равно, что возведённый курок револьвера. И всё же Сычэн отнюдь не трус. — Доброго вечера. Донён здоровается первым, протягивает правую руку для рукопожатия, перехватив левой почти докуренную сигарету. Предлагает присесть. Сычэн садится на скамейку и провожает глазами шагающих мимо людей: женщин, мужчин, детей. Американцев, туристов, мечтателей. Сычэн ещё не очень хорошо в них разбирается, но Тэён уже рассказывал, как отличать одних от других и в чём их принципиальное сходство. Да, на Донёна Сычэн не смотрит. — У меня есть деловое предложение. Донён достаёт ещё одну сигарету, раскуривает её и смотрит в раскрашенное закатом в неоново-рыжие цвета небо. Сычэн краем глаза улавливает его движения и крепко цепляется пальцами за скамейку. Он не знает, чего ждать, он плохо понимает людей вокруг, а Донён и вовсе чужая непостижимая вселенная, которая точно не должна была пересечься с его простой и незамысловатой жизнью. Но Сычэну приходится учиться держать удар, потому что он сильный и упрямый. Сычэн всегда добивается желаемого. — Ты снимаешься в порно, а я ухожу от Тэёна. И никогда не возвращаюсь. Донён смотрит вглубь цветного купола над их головами, и Сычэн даже задаётся вопросом, способны ли чёрные глаза увидеть пустоту за пределами преломлённого плотной земной атмосферой солнечного света и так же ли темно в глазах Донёна, как глубоко в небе, на самом краю бесконечного карьера. Чужой человек с чужой судьбой и чужими взглядами на общую жизнь предлагает Сычэну проблему, и Сычэн не уверен, что знает, как на проблему реагировать. Он просто знает, что Донён определённо самый ебанутый человек, с которыми Сычэну приходилось сталкиваться. — Прошу прощения? Его извинение звучит совсем не по-американски, но ему плевать на акцент. Донёну видимо тоже, потому что он поворачивает голову и смотрит абсолютно нечитаемыми провалами своих глаз Сычэну в душу. Смотрит долго, словно собираясь к затяжному прыжку со скалы, а Сычэн перебирает в голове сразу весь известный ему курс английского языка, потому что Донён говорит со сложным акцентом и его слова выходят совсем непохожими на те, к которым привык Сычэн от Тэёна и от учителей в академии. Ко всему прочему, Сычэн совсем не хочет его понимать. Сычэн просто хочет встать и уйти, оставив Донёна с его предложениями в одиночестве в центре Центрального Парка, который Сычэн за многочисленные прогулки успел изучить вдоль и поперёк. Сычэн, наверное, очень хотел бы заранее капитулировать и не ввязываться ни в какой конфликт, но он мужчина, а значит от рождения привык к войне. Отдавать сразу все укрепления врагу без боя Сычэну не позволяет гордость. — Тебе нужна моя семья. Бери. Только докажи сначала, что не сломаешься, когда Тэён перестанет быть рыцарем в сияющих доспехах и станет обычным барыгой из аптауна. Сычэну оказывается очень сложно сохранить ровное, чуть надменное выражение лица, уточняя слово «барыга». Донён хлопает глазами пару раз, медленно растягивает губы в улыбке, расцветая в миг, разгоняя нависшие над скамейкой в Центральном парке свинцовые тучи, и достаёт ещё одну сигарету, сладостно затягиваясь горьким дымом, отворачиваясь наконец от Сычэна и выдыхая в уже совсем летнее небо Манхэттена густые серые облака. Детская неловкость Сычэна разбивает звонкое напряжение и проламывает стену противостояния между ним и Донёном, словно включая звуки и краски вокруг, напоминая, что жизнь не театральная постановка очень плохого режиссёра. Сычэн хмурится, но не может вернуть себе серьёзный настрой, который раз за разом сдаётся почти покровительственной улыбке Донёна, словно потерявшего интерес к поножовщине бритвенно-острыми словами и колкими взглядами. Слово, кстати, тот всё же поясняет. — Можешь не давать ответ сейчас. Вот мой номер, напиши мне через неделю. Думаю, за это время можно для себя решить, стоит Тэён разрушенной театральной карьеры или нет. Сычэн вертит в руках плотный прямоугольник картона густого чёрного цвета с вязью кремовых английских букв и цифр. «Ким Донён». Неинформативно, но Сычэну более чем достаточно информации. Он поднимает глаза к темнеющему небу и пытается увидеть там то, что так долго высматривал Донён. Но, возможно, упущен момент, а, может, и не было ничего в глубине подсвеченного яркими огнями никогда не засыпающего Нью-Йорка небосклона. И всё же когда Сычэн отрывает взгляд от безучастных к человеческой жизни грузных горьких облаков, опущенные плечи Донёна уже скрываются за поворотом на пятую авеню, а поднявшийся к вечеру ветер разгоняет оставленный фантомный призвук тяжёлого одеколона и дорогих сигарет. Сычэн забивает номер с визитки в телефон, выкидывает кусок картона в урну и шагает к метро, закрывшись от внешних раздражителей музыкой, заливающей воспалённое сознание и странно ноющее сердце. Он обязательно обо всём подумает, но перед этим нарушит диету и съест пиццу прямо в своей комнате общежития, ни с кем не поделившись. Потому что Сычэн ещё не нашёл свою категорию среди пешеходов Центрального Парка.