Nekoma Blues // Меланхоличная Некома

Он помнит, как в первый раз пришёл к Яку в гости. Было начало июня, в саду в полный цвет распустились оранжево-красные азалии, требующие внимания, но он окинул их беглым взглядом, слишком беспокоясь о здоровье Яку, вместо того чтобы полюбоваться цветами. Куроо также хорошо помнит и второй визит, в тот раз он был слишком взволнован мороженым из жидкого азота, чтобы заметить октябрьские вечнозелёные кустарники. И теперь он здесь в третий раз, и пока он стоит в ожидании, когда мама Яку откроет ему дверь, он смотрит на кустарники, некоторые листья которых окрасились в желтовато-золотистые цвета. Интересно, весной они вновь позеленеют или ещё будут стоять голыми? — Тетсуро-кун, — произносит мама Яку, придерживая дверь для сына, который всё ещё на костылях. — Заходи. — О, точно. Простите. Ранее в больнице он вернул Мориске ключ от квартиры, но Яку непонимающе уставился, не в состоянии узнать предмет, и извиняющимся тоном спросил, может ли он вернуться на несколько дней домой. Его мама перестала упаковывать вещи Яку и мягко сказала «Конечно». — Я могу взять это, — произносит она, потянувшись к сумке, которую держал в руках Куроо. — Большое спасибо, Тетсуро-кун. — Не за что, — отвечает он. Сумка большая, но лёгкая. В ней всего несколько предметов одежды, небольшое одеяло и подарки, в основном мягкие игрушки, которые накопились в больничной палате за последний месяц. — Не только за это, — замечает женщина. — За всё, что ты сделал. Останешься на ужин? — Э-э-э, я не могу- — Куроо, оставайся, — выражение лица Яку смягчается. — Мама делает лучшие суши. Я помню это. — Ты любишь суши? — спрашивает мама Яку, и тогда Куроо понимает, что проиграл и матери, и сыну. — Да, я люблю… Спасибо. Она улыбается ему и говорит, чтобы он чувствовал себя как дома. — Они новые, — стоя в гостиной, Яку рассматривает настенные часы. — Когда они появились здесь? Мама Яку затихает. Куроо помнит, как Яку купил их для неё, и ему интересно, как она с этим справляется. Чувство понимания того, что его обнаружили, отличается от просто распознавания этого, и это похоже на плевок в лицо. Ничто не может подготовить тебя к этому. — О, — выдыхает Яку, глядя на их потрясённые лица. — Простите. Я опять забыл. — Нет, ну что ты, — настаивает его мама. — Я только что вспомнила. Просто перепутала. Вот, что происходит, когда стареешь. Начинаешь путать вещи. Моя знакомая как-то раз назвала свою дочь сыном, а ведь у неё нет мальчиков. Представляешь? Я думала, что я их при тебе получила, а ты уже в колледже учился, так что, конечно, ты не помнишь их. В доме много нового для тебя. Будто я второй раз проживаю жизнь выпускника. Давай поднимемся в твою комнату. Я ничего не трогала там с тех пор, как ты уехал. Яку озадаченно смотрит на Куроо, словно не может решить, должен ли он верить своей матери или нет, на что Куроо отвечает только, беспомощно пожав плечами. Хоть несколько прядей и стали серебристыми, мама Яку не выглядела старше пятидесяти лет. Яку лучше него должен понимать, как думает его мама. Так себя чувствуешь, когда защищаешься ложью? Разве от этого не больше вреда? Однако, Куроо подмечает, что в доме ничего не поменялось. Та же мебель из розового дерева, те же подушки в виде пингвинов на диване (как объяснял Яку два года назад: «Пингвин — символ душевной свободы, что-то о том как они скользят, когда скатываются по склону, но ты, конечно же, думаешь, что это должен быть кот»), та же Колыбель Ньютона на полке и тот же коллаж фотографий… Единственная новая вещь — фотография с их школьного выпускного. — Почему именно эта? — хнычет Куроо. Он прекрасно помнит, как делали эту фотографию: мама Яку попросила Кая, чтобы тот сфотографировал её со своим сыном под перетяжкой с выпускного, но Куроо испортил фото, когда прыгнул на Яку со спины, пока те позировали. Он помнит, как Мориске кричал на него и отпихивал в сторону, но Кай как раз нажал на затвор в тот момент, когда Мориске посмотрел на Тетсуро, словно заворожённый.

ХХХ

На следующий день Яку просит отвести его в квартиру. Он заново должен выучить адрес, маршрут и даже ритуал, как правильно открыть входную дверь. На пороге их встречает чёрная кошка, и Куроо, не думая о том, как всё это нелепо, готовится познакомить Яку с его кошками. — Одного зовут Кэтсура, а другого — Катоки? — Ты вспомнил их? — Нет, не помню, — качает головой Яку. — Просто когда я был маленьким, я хотел завести двух кошек, которых бы назвал Кэтсура и Катоки. У мамы аллергия, так что мне пришлось подождать. Не знаю почему, но мне легче от того, что некоторая часть меня не изменилась. Не только некоторые части тебя, хотел бы сказать Куроо. Ты остался прежним. Полностью. — Но просто невозможно догадаться, кто из них кто, — продолжил Яку. — Если бы я мог их назвать сегодня, — Мориске задумался и ткнул пальцем в чёрную кошку, — я бы назвал его Кэтсура, а другого — Катоки. Ну, насколько я-прежний и я-сегодняшний схожи? — Тот же! — говорит Куроо. — Ты ни капли не изменился. Яку улыбается так широко и заразительно, что Куроо понимает, что не видел его таким счастливым дни, если не недели. — Хорошо. Эй, Кэтсура, ты набезобразничал в лотке? Ты похож на того, кто именно так бы и сделал. Кошка мяукает и следует за Яку вглубь квартиры. Когда он осматривается вокруг, берёт и ставит обратно некоторые предметы, Куроо смотрит на комнату вместе с Мориске, пытаясь рассмотреть её глазами незнакомца. Красно-бело-зелёный волейбольный мяч (воспоминание о годах в качестве либеро); пятиминутные песочные часы (которые он использует для заваривания быстро приготовляемой лапши); пластиковый контейнер (который на самом деле принадлежит Бокуто, но они всё время забывают его вернуть); антология «Истории из вашей жизни» (которые он взял в библиотеке для гуманитарных предметов)… — Что это? — спрашивает Яку, поднимая завёрнутый подарок. — Это мне? — Э… — Как объяснить, что это подарок, который он приготовил как бы для него? Как объяснить, почему ты не уверен в себе? — Не знаю, — говорит Куроо. — Открой. Если подарок для тебя, то — для тебя, и узнаешь, что в коробке. — А если не для меня? Как мы можем определить это? — Ну, раз это в твоей комнате, это как-то связано с тобой. Ты всё ещё можешь открыть подарок. Если он не для тебя, то просто завернём его обратно. Нахмурившись, Яку глазеет на подарок. Затем он протягивает его Куроо. — Ты открой. — Ч-чего? — Если бы он был для меня, я, наверное, уже давно бы открыл его, только если я не получил его после… Ну, ты знаешь. У меня такое чувство, что это не мой подарок, а если он для кого-то… Наверное, он твой, — колеблется Яку. — Но если он для моей мамы, ты только не обижайся, — он с нетерпением машет подарком перед лицом Куроо. — Открой его, мне интересно, что внутри. Сердце Куроо колотится, и он надеется, что Яку не заметит, как дрожат его пальцы, когда он осторожно берёт подарок и ищет, с какой стороны открыть его. Ноги не держат. Поэтому Куроо падает на диван прежде, чем он вытаскивает обёрточную бумагу, на которой изображены кошки, и достаёт книгу в твёрдом переплёте. Яку придвигается к нему на диване, возможно, слишком интересуясь, что за книга, что почти не замечает, как он прижимается к Куроо и их ноги соприкасаются. На самом деле это вовсе не книга, а фотоальбом в чёрном кожаном чехле. Тетсуро смотрит на Яку, который глядит на него с предвкушением. Сглотнув, Куроо открывает первую страницу. Там всего две фотографии. На первом снимке они оба улыбаются на камеру, прижимая голову друг к другу и обнявшись. На втором — Яку стоит в пол-оборота и улыбается, не то чтобы целуя Куроо в щёку. Обе фотографии с их первого официального свидания (хотя до этого было много свиданий-не-свиданий), и ему не нужно пролистывать альбом дальше, чтобы знать, кому он принадлежит. Яку таращится на него широко раскрытыми глазами. Шокирован? Смущён? Куроо понятия не имеет. Он просто знает, что это слишком много для него. Тетсуро тянет Мориске в крепкие объятия и утыкается лицом в плечо меньшего парня. Его дыхание дрожит, когда слёзы, которые он в течение месяца сдерживал, начинают бежать по лицу. Оплакивая все те времена, которые пришли и ушли, как волны, как ветер.