Шаг в пропасть

      Зыбкую дрему ломает касание. Чужие пальцы, скользнув по щеке, вызывают дрожь, будят. Я приоткрываю глаза, сонно ищу взглядом раздражитель. Натыкаюсь на знакомую усмешку, очерчивающую губы легким презрением. Марк, наблюдая за мной, касается пальцем губ. Я едва сдерживаю, ставшую естественной, потребность отстраниться.       — Я бы предпочел сегодня проснуться с тобой в одной кровати, — негромко произносит Марк, опуская ладонь на шею.       — У тебя для этого есть все, — шепчу я и нехотя поднимаю глаза на него, позволяя нашим взглядам пересечься.       — Да? И ты не побежишь при первой же возможности резать себя, не бросишься в окно? — издав смешок, интересуется он насмешливо. — Впрочем, я могу привязать тебя к кровати.       Прохладные пальцы, очертив ключицу, забираются под ткань сорочки, обводят сосок. Я замираю, стиснув зубы, позволяю себя касаться. Марк, откидывая край одеяла, тянет меня за колено и подвигается ближе, устраиваясь между моих бедер. Рука, что стискивала грудь, поднимается к лицу, и пальцы грубовато жмут на щеки.       — Отец во многом прав, а сейчас уж точно. Семья — хорошее подспорье для делового человека, показатель его силы и умения распоряжаться ресурсами. Думаю, материнство избавит твою голову от дурных выходок.       — Марк…       Пальцы давят на щеки, вынуждая открыть рот шире, мешая словам. Он целует меня, просовывая язык в рот. Свободная рука опускается к груди, пальцы цепляются за бретель. Ткань рвется с тихим треском. Так же тихо, под чужим воздействием, все мельче крошится душа. Крик звучит глухо, слезы беззвучны.       Новый круг боли, отвращения и страха. Безостановочная череда, конец которой могу положить лишь я, тем или иным способом. Сколько терпеть, сколько прятать боль за улыбкой и покорностью, чтобы получить свободу? И смогу ли я ощутить ее вкус, когда изнутри буду кровоточить?       Я спокойно выдыхаю, когда за мужем закрывается входная дверь. Прежде, чем оставить меня одну в спальне, он накидывает мне на плечи халат, частично скрывая наготу. Следом заглядывает охранник, предлагая помощь, но я отказываюсь. Хочу принять душ в одиночестве, хоть дверь наверняка не позволят закрыть. Впрочем, они видели достаточно.       — Эй, кто-нибудь!.. — зову неловко, не зная, кто меня сторожит на этот раз.       Впрочем, из охранников по имени я знаю только Яриса.       — Да. Чем могу помочь? — ровным голосом откликается мужчина, приоткрыв дверь. — Мне нужно в ванную комнату, — выдыхаю сквозь зубы, снова испытывая стыд за свою просьбу.       Он не видит, не слышит этого, но факт моих унижений наверняка его радует. Ему нравится, что мне приходится выбирать между гордостью и потребностями, когда грань между ними так тонка.       В спальню проходит мужчина. Старше, суровее — я видела его несколько раз рядом с Марком. Он сдержанно опускается передо мной и освобождает от наручников.       — Вам помочь встать? — подав руку, предлагает он.       — Нет, спасибо. Как вас зовут? Извините, я не знаю имени…       — Сергей Дмитриевич. Можно просто Сергей. Что для вас подготовить на завтрак?       Собираюсь, было, отмахнуться, но передумываю. Как бы мне не хотелось умереть, мне нужны физические силы, чтобы жить. Мне необходимо заботиться о себе, беречь, чтобы освободиться.       — Овсянку или творог. И чай, пожалуйста.       Мужчина кивает, поднимается. Я неловко, пытаясь скрыть голое тело, просовываю руки в рукава, плотно запахиваю халат. Тонкая шелковистая ткань почти ничего не скрывает, продолжая мои мучения. Сергей Дмитриевич, несмотря на отказ, подает мне руку, и я все же берусь за нее. Осторожно приобняв за плечи, он помогает мне встать на ноги, и не отпускает. Провожает до ванной.       — Я не буду ожидать под дверью: займусь завтраком. Вы можете немного побыть наедине с собой.       Я киваю, взглядываю на него с благодарностью. Мужчина скупо улыбается и открывает передо мной дверь.       Как бы не хотелось смыть с себя все чужие прикосновения, останавливаюсь у зеркала. Гляжу на синяки на шее, плечах, груди… Новые и старые, большие, маленькие. Все мое тело покрыто этими маленькими увечьями, что затягиваются быстро, но остаются под кожей, ноют, скребут изнутри. Я рассматриваю их раз за разом, не единожды проходясь взглядом по коже. Но не могу взглянуть в собственные глаза в отражении. Все же поднимаю взгляд, медля. На сухие губы, на синяки и царапины на щеках, на глаза. Сразу зажимаю рот ладонью, пытаясь заглушить крик. Это невыносимо.       Тяжело дыша сквозь всхлипы, отворачиваюсь, сбрасываю халат. Спешно включаю воду и ныряю в душевую кабину под каскад струй. Кипяток опаляет кожу. Я нервно кручу кран, кусая губы. Но не могу замолчать, запихнуть крики и слезы обратно, не могу справиться с дрожью и слабостью. Боль кажется невыносимой. Раздирает изнутри, расползаясь по телу. Я кричу, захлебываясь водой, бью руками, ногами, но боль не уходит, продолжает жечь. Пока силы не кончаются, пока не хрипнет голос, пока я не осознаю физической боли в кистях.       Пустота не приносит облегчения, лишь тьму, холод и тишину. Внутри как будто образуется дыра вместо сердца. Дыра, которую не залатаешь, не наполнишь: она будет поглощать все. И мне вновь хочется вцепиться ногтями в грудь, расцарапать кожу, раздробить ребра, выцарапать эту пустоту. Но кисти не слушаются, болят. Я опускаю взгляд и невольно смеюсь. Пальцы и ребра ладоней местами синеют, на коже проступает кровь. И я смотрю на изувеченные руки, как завороженная, как ребенок, не понимающий причины и следствия. Подставляю кисти под капли воды, смывая кровь.       Марку едва ли понравится. Он хочет видеть меня опрятной, красивой, идеальной, как и всегда. С другой стороны… Синяки и царапины, оставленные им, явно вызывали у него наслаждение. Наверняка ему приятно осознавать свою власть надо мной, и уже не так важно, выражена ли эта власть борьбой или уважением. Сейчас он едва ли настроен завоевывать мое расположение, ему ближе стремление унизить и подчинить. Я вспоминаю его безумный, яростный взгляд, каждый удар, голос, полный презрения, его грубость… Моя измена унизила его не меньше, чем он пытается унизить меня сейчас. Это его месть. Едва ли я нужна ему. Только месть. Мне и Фэшу.       Ближе к обеду за пределами спальни начинается суета. Занятая своими размышлениями, не сразу замечаю ее. И не успеваю подготовиться к тому, что дверь откроется.       — Добрый день, — кивает Ярис и бегло осматривает меня. — Как самочувствие? Сергей Дмитриевич говорит, вы повредили руки.       Его взгляд задерживается на кистях, скурпулезно обмотанных бинтами. Я пожимаю плечами, не придавая значения этому факту.       — Думаю, стоит сделать рентген, на всякий случай, — заключает мужчина. — К тому же, Марк предложил съездить в город: салон красоты, СПА, магазины.       Как бы он ни пытался сохранить невозмутимость, на лице проскальзывает отвращение. На моем же лице оно наверняка возникает сразу. Ляхтич решил по старой памяти задобрить меня, извиниться? Неужели думает, что все можно исправить, в очередной раз показав мне свои финансовые возможности?       — А мой супруг не боится, что слишком много людей увидит последствия любви? — шиплю с ядовитой усмешкой.       — Кхм… Вы можете легко отказаться.       — Нет уж, я хочу показать, насколько искренне любима мужем.       На этот раз прикусываю губу, чтобы сдержать смех. Ярис, сбитый с толку моими переменами, неуверенно кивает. Присаживается передо мной, чтобы расстегнуть наручники, и снова рассматривает мое лицо. Смех, едкий, издевательский, душит меня. Я едва сдерживаю его, и он урывками клокочет в горле. Кажется, стоит ему вырваться в полной силе — веселье сменится новой истерикой. А может, это и есть своего рода истерика.       — Мне многое надо сказать вам. Поездка в город нужна для отвода глаз, — подавшись вперед, вдруг шепчет Ярис.       — Это связано с Фэшем? — трезвея от его слов, цепляюсь за самое важное для меня.       — В том числе.       Многозначительно кивнув, Ярис поднимается на ноги и подает мне руку.Я взволнованно вглядываюсь в его лицо, нервно киваю в ответ. Дышать становится тяжелее, тело, поддавшись дрожи, едва не теряет способность двигаться, держать равновесие.       Сборы не занимают много времени. Я не переодеваюсь, не берусь за косметичку, только причесываю и собираю волосы в хвост. Снова окидываю себя взглядом в зеркале. Избегаю глаз, и от этого остаюсь вполне довольной своим внешним видом. Все уже гораздо лучше, чем сидеть на полу в проклятых шелках.       — Сначала больница? — усадив меня на заднее сидение, спрашивает Ярис.       — Сергей Дмитриевич сказал, кости целы, — с сомнением отвечаю я.       Вина иглой встревает между ребер. Из-за меня его могут выговорить, ведь ему было поручено не спускать с меня глаз. А я подвела его в ответ на милость. Теперь бинты вокруг кистей ярко мне об этом напоминают.       «Хочу оставить тебе кое-что на память. Что-то пройдет через несколько дней, а что-то будет всегда напоминать: меня лучше слушать, и делать так, как велено» — эти слова Марка со мной всегда. С того вечера, когда он впервые ударил меня не единожды, когда впервые взял силой. Оставшиеся от ремня рубцы и правда напоминают о том вечере. Кажется, тронь — перед глазами будут те события, а тело снова наполнит боль. Но сейчас куда больнее. Может, оттого, что раны свежи? Или… я стала другой.       Фэш показал, какой может быть любовь, искренняя забота, нежность. Теперь, когда его нет рядом, когда я не могу общаться с ним, сердце, еще недавно полное света и счастья, поломано, растоптано, забыто. Я больше не смогу принудить себя к терпению и прощению, как было прежде. Я не смогу жить, как раньше.       Пальцы невольно касаются живота. Дрожью по шее бегут слова Марка о ребенке. Я уже несколько дней не пила таблетки, и есть риск забеременеть. От него или… Я не хочу этого, всем сердцем не хочу, но если это будет ребенок Фэша… Нет, только хуже. Для меня, для ребенка, для Фэша. Марк из злобы уничтожит нас. А если же…       Я вынуждаю себя прекратить думать об этом. Как бы не сковывало тело и душу страхом, какими бы сложностями это не грозило, нужно решать проблемы по мере их поступления. Нужно определить, как быть дальше, начать действовать. Нужно выслушать Яриса, ведь он не раз прикрывал меня, и может помочь.       Мы все-таки заходим в больницу. Проходя мимо кабинетов, задумываюсь о множестве красноречивых следов на моем теле. Я уже проходила постыдный осмотр, купленный Марком, направленный против Фэша. Но я могу рискнуть сделать все по закону и сегодня же отнести заявление в полицию, связать руки Марку.       — Ярис, вы сможете отвезти меня в полицию? — глянув на него с оценкой, спрашиваю твёрдо.       — Я могу устроить так, что вы сможете туда попасть более-менее скрытно, но если пообещаете обойтись без заявления, — ставит вдруг условие Ярис и придерживает меня за руку, разворачивая к себе.       — Почему это? — пользуясь случаем, шиплю ему прямо в лицо.       Ярис сохраняет хладнокровие. На лице ни один мускул не напрягается.       — Вам нужно действовать осмотрительнее, дать время своим друзьям подготовиться. Об этом я и намерен поговорить, но не сейчас. Когда сядем в машину, попросите отвезти вас в парк.       — Почему?       — Я уверен, что в автомобиле прослушка. Наверняка и в моем телефоне есть маячок для слежения. Марк не сильно мне доверяет, но я постараюсь помочь, насколько это в моих силах.       Его слова звучат убедительно, и я киваю, соглашаясь. Возможно, он сейчас один способен мне помочь без лишних рисков. И пусть мне не ясны мотивы, глупо упускать этот призрачный шанс на свободу.       Покинув стены больницы, следую инструкции Яриса. Он, одобрительно кивнув в зеркало заднего вида, заводит автомобиль. Везет меня к ближайшему скверу.       Полдень в городе выглядит слишком обыденно, спокойно. Сквер укрывает от шума автотрасс, хоть и самую малость. Деревья, шелестя желтеющей листвой, роняют капли на мощенные дорожки, скамейки. Мимо неспеша проходят люди, самые разные, увлеченные своими делами и размышлениями.       Поглубже вдыхая влажный воздух, поднимаю лицо к кронам. Толика свободы тяжестью оседает внутри, горчит на языке. Я слишком беспомощна, слаба. Вокруг целый мир, полный хороших людей и негодяев, разнообразный, непонятный, непостижимый… И я — маленькая, напуганная и беспомощная. Соринка в общем хаосе событий, предопределенности… Наверняка все в этом мире написано заранее, придумано кем-то, и человек живет свою жизнь спланировано, но не может ни на что повлиять. Мы хотим знать будущее, но не можем справиться со своим прошлым, с настоящим…       — И что мне стоит сделать? — спрашиваю тихо, все еще глядя на кроны деревьев.       Вопрос звучит беспомощно. Я досадливо обнимаю себя за плечи. Так глупо и жалко. Каждая моя попытка взять контроль над ситуацией выглядит отчаянно. Я раз за разом падаю все ниже, не имея сил признать свое поражение, принять его.       — Для начала ненадолго затаиться, создать видимость смирения, — начинает Ярис убежденно, но хмурится, поймав мой взгляд. — Знаю, это может быть нелегко для вас, но так нужно. Марка, конечно, это не подкупит, он продолжит делать все, чтобы уничтожить вас обоих. Но так у вас двоих будет шанс спокойно подготовиться к провокациям, выстроить линию защиты, найти возможные слабости Марка.       — Для Фэша, для ребят это так. Но для меня?       — Василиса, вы уже видели, как Марк использует промахи одного, чтобы ослабить второго. Чем меньше вы даете ему поводов для давления, тем проще для вас двоих. К тому же, изнутри вы сможете достать не меньше информации, компрометирующей Марка. Стоит хотя бы взять подкуп экспертизы с целью клеветы. Найдется немало такой информации. Конечно, Марк не допустит, чтобы вы могли найти, узнать про это. Но вы не будете одна.       — И что же я могу найти, кроме этого подкупа?       — Все, что касается темных схем в бизнесе. И не стоит забывать про людей, которые вокруг вас. Это работа для ваших друзей, но вы должны знать — соседи, сотрудники, случайные свидетели — они, какую бы сторону ни заняли, при тонком подходе смогут помочь вам. Скорей даже Фэшиару. Ему стоит быть сейчас предельно осторожным в своих действиях.       Страх сковывает тело сильнее, не давая дышать. Он и правда в опасности. Марк, используя свою ложь, может в один миг лишить его свободы, репутации, бизнеса. Только я смогу доказать его невиновность. Значит, мне действительно стоит быть осторожнее.       Одна мысль, терзавшая меня не один час, когда я думала о невозможности встречи, снова всплывает в голове. Я не смогла определить, поможет она или всё усугубит. Но сейчас мне хочется воспользоваться этим шансом.       — Ярис, я могу написать ему письмо? — спрашиваю тихо и робко смотрю на главу охраны.       Мужчина встречает мой взгляд, хмурит брови. Сердце ухает вниз, болезненно скручивая живот. Я в волнении цепляюсь пальцами за штанины.       — Что вы планируете написать?       — Я…       Что все в порядке? Или правду? Мольбы остаться в стороне? Возможный план? Я просто хочу к нему. Хочу его коснуться, услышать, ощутить рядом. Письмо не даст этого. Возможно, только ранит его… и меня.       — Я пока не знаю.       — Вы понимаете, что это риск? Вы можете рассчитывать на его благоразумие?       Виновато поджимаю губы. Да, глупо. Но… Молчание невыносимо. И эта пытка слишком изощренная. Может, Ярис вовсе не спаситель, а мучитель, подпихнутый Марком. Дает надежду, чтобы потом Ляхтич забрал у меня даже эти крохи. У нас двоих. Может, стоит бежать. Прямо сейчас бежать к Фэшу, не слушая никого, не думая больше об опасностях и преградах. А там…       — Вы можете попробовать. Может, вам удастся убедить Фэшиара быть осмотрительнее и рациональнее.       Разрешение не дает удовлетворения, только накручивает беспокойство. Но я киваю. Подумаю над этим еще раз, когда останусь одна.       Действует ли он во благо мне или в угоду Марку, Ярис исполняет обещанное. Отвозит меня в салон красоты, но уводит в полицию. Требует оставить на время телефоны в салоне, ссылаясь на слежку. Я иду на это маленькое, незначительное условие, лишь бы получить маленькую возможность помочь Фэшу сохранить доброе имя, а для Марка создать повод получить справедливое наказание за свои поступки.       Новый педантичный осмотр вскрывает поджившие раны. Стыд сковывает тело, воспоминания передавливают горло. Я пытаюсь успокоить себя тем, что все это во благо, что теперь и у меня есть контроль над ситуацией. Жертва — всего лишь истерзанное тело и разодранная душа. Может, для покоя стоило не тревожить эти раны, отвернуться, забыть про них? А я использую собственную боль в жалкой попытке… Чего? Свободы? Возможности любить и быть любимой? Может, Фэш действительно при виде меня брезгливо отвернется, и я останусь ни с чем, еще более уязвимая, уничтоженная до основания.       После унизительной процедуры хочется отмыться, отскоблить от себя чужой взгляд, чужие прикосновения. Но на длительные процедуры в салоне красоты не остается времени. Я хватаюсь за малое — маникюр. Последние дни изрядно испортили ногти. И, хоть это мелочь рядом с увечьями, с создавшейся ситуацией, я не отказываю себе в простом уходе. Мне нужно немного позаботиться о себе после всего. Стоит сделать это хотя бы дома, пусть там и нет покоя от Марка, но… Это действительно нужно.

***

      — Ты готова? — строго спрашивает Марк, скрипнув дверью.       — Еще пару минут, — торопливо отвечаю я и, запихивая вглубь подскочившую тревогу, натягиваю на губы улыбку.       Дрожащими пальцами держа сережки, молю, чтобы он не заходил в комнату, не касался меня. И Марк стоит. Рассматривает меня в отражении зеркала, оперевшись на дверной косяк. Его внимание не убавляет тревоги. Я не могу справиться со страхом, отвращением, гневом. Знаю, что он понимает мои чувства, видит, что улыбка натянута, а слова идут с языка через силу. Но остается равнодушным.       Окинув себя взглядом, поднимаюсь из-за туалетного столика. Невольно вспоминаю выходку Марка перед свадьбой Ника и Дианы. Несдержанно содрогаюсь. Будь моя воля, я отрубила бы ему руки, пока он спит.       — Твое лицо выражает столько эмоций за такое короткое время, — хмыкает Марк и делает шаг ко мне. — Ненавидишь меня…       Он усмехается, тянет эти слова медленно, будто наслаждаясь. Я выдыхаю, поджимаю губы. И он тихо смеется, издеваясь, наслаждаясь моими терзаниями. Пальцами берет меня за подбородок и привычным властным жестом приподнимает голову, призывает взглянуть в глаза. Я смотрю. Едва дыша, сминая пальцами платье, смотрю в темные глаза, что так внимательно изучают меня.       — Сложно любить, когда тебе делают больно из раза в раз, — шепчу я правду. — Да и нужна ли тебе моя любовь?       — Люди не умеют любить. Они могут лишь пресмыкаться, признавая силу или боясь ее. Но женщины придумали себе любовь, чтобы оправдывать свое жалкое положение, свою слабость, хитрость…       Пальцы отпускают подбородок, но тут же сжимают горло, давят на сонные артерии с двух сторон. Я в страхе хватаюсь за край его пиджака. Марк с усмешкой изучает мое лицо, подается ближе, касаясь губами уха.       — Какая ты жалкая сейчас. Бьешься, как рыба, выброшенная на берег.       Он отпускает меня, и я, хватаясь за шею, оседаю на пол. Голова кружится, сознание едва не оставляет тело, по щекам бегут слезы. Едва дыша, прикусываю губы. Не хочу в голос рыдать при нем. Но страх, холодным, липким потом сходя по телу, приближает истерику. Я беспомощно цепляюсь пальцами за платье, через тонкую ткань давлю ногтями на колено, пытаясь привести себя в чувство, отвлечься на боль.       — Хватит. Отец не любит, когда опаздывают, — резко, с отвращением, произносит Марк, но подает мне руку.       Не глядя на него, берусь за пальцы и позволяю ему поднять меня на ноги. Машинально отряхиваю юбку от возможного мелкого мусора. Марк, не давая задержаться, подталкивает меня в спину, и я послушно делаю шаг к коридору. Мне предстоит непростой ужин в компании его родителей. И если его отец мне попросту неприятен, то перед мамой я испытываю стыд. Она всегда была готова выслушать меня, поддержать. Может, не так, как было бы верно, но по-своему. И она искренне любит сына. Лишь это вызывает во мне стыд и вину за измену.       Едем в молчании, отклонившись друг от друга ближе к окнам. Марк, как и я, прислоняется виском к стеклу, закрывает глаза, но на лице его не утомление — напряжение. Полумрак и неровный свет фар, фонарей отражается на его лице болезненной бледностью, резче выделяет скулы, подбородок, нос, губы. Это лицо выглядит пугающе в своем напряжении, бледности. Так, наверное, выглядело бы лицо смерти, обрети она плоть.       Когда автомобиль на время останавливается перед воротами, Марк выпрямляется, поправляет рукава пиджака, волосы. Я нехотя отвлекаюсь от окна и автоматически повторяю за ним, разглаживая на бедрах юбку, проверяя, не перекрутилась ли цепочка на шее. Жалею, что не было возможности скрыть последние синяки, которые наверняка остались после хватки мужа.       — Надеюсь, ты не будешь сидеть за столом с таким каменным лицом. Мы приехали на ужин не для того, чтобы ты портила всем настроение, — замечает Марк, обратив голову в мою сторону.       Я прикусываю язык, удерживая едкие слова за зубами, но бросаю на мужа колючий взгляд. Натягиваю на губы улыбку.       — Так лучше? — все-таки шиплю.       Марк, стиснув челюсти, выдыхает. Вдруг хватает меня за запястье и тянет на себя. Я беспомощно плюхаюсь ему на колени. Тонкие пальцы грубо сжимают волосы на затылке, тянут.       — Не лучше. Сделай что-нибудь со своим настроением за эти несколько минут, что тебя не видят.       Потянув за волосы, он приподнимает меня со своих колен и небрежно отпихивает. Я едва успеваю поставить упор на руки, спасая себя от удара и падения. Тут же трогается автомобиль, и меня по инерции тянет влево. Теперь я упираю руку в переднее сидение, пальцы другой ладони беспомощно цепляются за сидение. Не смотрю на Марка, но уверена — на его лице крайнее удовлетворение моим жалким положением.       В холле нас встречает Микка. Женщина мягко улыбается сыну и первым делом тянет руки к нему, нежно обнимая. Марк неловко приобнимает ее в ответ и что-то бормочет на ласковое приветствие. Коснувшись его щеки, Микка переводит взгляд на меня. В ее глазах еще плещется радость и материнская любовь. Она улыбается мне и протягивает руки для приветствия. Этот свет в теплых голубых глазах меркнет, когда она замечает мое состояние. Но улыбка, на миг дрогнув, не исчезает с губ. Только пальцы крепче стискивают кисти, выражая поддержку и утешение.       — Идемте, вас уже ждут, — произносит Микка тепло и поворачивается, уводя нас за собой.       За столом и правда не пусто. Фалькор Ляхтич — человек не менее отвратительный, чем его сын, — встречает нас стальным взглядом. Отец и сын приветствуют друг друга молча, ограничиваясь кивками. Мое тихое приветствие едва удостаивают вниманием. Узкие и темные, как у Марка, глаза проходятся по мне вскользь, словно я привычный предмет интерьера. Зато у гостьи я вызываю больше интереса. Елена Мортинова — близкая подруга Микки, — сразу въедается в меня ледяными голубыми глазами. По ярким губам расползается ядовитая усмешка. Она осматривает меня цепко, и уголки губ дергаются выше, выдавая удовлетворение. Эта особа нередко появляется в семейном кругу и всегда встречает меня холодом и ядом.       Отвлекая меня, Марк отодвигает стул и подталкивает меня в спину. Я послушно делаю шаг к стулу, и муж галантно подставляет его ближе, помогая мне сесть. Мазнув по мне взглядом, направляется на обратную сторону стола, поприветствовать Елену. Она старомодно подает ему кисть, и он, ничуть не смутившись, касается губами ее кожи, слабо улыбается. Женщина задерживает его парой слов. В мою сторону на миг обращается ее высокомерный взгляд. Она тихо смеется и шутливо отмахивается от Марка. Он с веселой усмешкой склоняет голову набок и слабо сжимает ее ладонь, которую все еще удерживает пальцами.       Их общение никогда не нравилось мне, как и сама Елена. И сейчас, когда Марк, как ни в чем не бывало, обходит стол и садится рядом со мной, я гордо выпрямляюсь и позволяю себе взглянуть на эту женщину с отвращением. Улыбка на алых губах вновь становится шире.       — Кажется, нашей маленькой птичке что-то не нравится, — елейным голосом произносит женщина и состраивает на лице озабоченное выражение. — Милочка, тебе не плохо случаем? Дурно, наверняка стало. Говорят, женщины дурнеют в положении… Особенно, когда беременны девочкой.       — Вы сегодня особенно тактичны, Елена, — с ядовитой усмешкой язвлю я, задетая за кровоточащую рану. — Наверное, кто-то обидел сегодня, раз вы так щедры на яд. Поспешу умерить ваши тревоги — я не беременна. Думаю, вы узнали бы об этом последней из всех присутствующих.       Марк запоздало хватает меня за бедро, впивая ногти в кожу. Но я договариваю, хоть лицо мое явно отражает боль. Елена едва не поперхается вином. Бордовая струйка некрасиво скатывается с уголка губ на подбородок, и женщина суетливо хватается за салфетку. Впрочем, она спешит оправиться и снова ядовито улыбается.       — Марк, за супругой нужно хорошо следить, — качает Елена пальцем в полушутливой, игривой манере. — Не бойся быть с ней строже. Смотри, какая сумасбродная, неотесанная девица. Ее мать, как я уже говорила, наверняка подавала плохой пример.       — Дамы, — тихо и внушительно произносит Фалькор, не давая мне ответить новой колкостью. — Оставьте ваши мелочные склоки вне стола.       Несмотря на теплый прием Елены в семье, хозяин дома награждает ее суровым взглядом. Она примирительно улыбается.       — Извини, Фалькор. Терпеть не могу невоспитанных девиц.       — Заткнись и уставься в свою тарелку, — шипит на ухо Марк и уже на виду у всех сжимает мне запястье.       Метнув в него новый яростный взгляд, даже не думаю опускать головы, портить осанки. Сижу все так же гордо, прямо, только смотрю в пустоту. Хватка на моей руке ослабевает. Явно недовольный, Марк отпускает меня.       Накал за столом постепенно спадает. Наполнив тарелки едой, а бокалы вином, приступаем к ужину. На некоторое время воцаряется тишина, нарушаемая лишь нечаянным звоном стекла или столового прибора, шелестом ткани. Несмотря на аппетитные ароматы блюд, меня воротит от еды. Я лишь ради приличия отрезаю по кусочку от запеченной форели и заставляю себя пережевывать мясо. Слова Елены шипят в памяти, обостряя отвращение и к еде, и к запаху этих блюд. Вилка и нож начинают дрожать в пальцах, выдавая мое волнение. Я ловлю на себе внимательный и встревоженный взгляд Микки. Мне становится дурнее прежнего, и я осторожно опускаю приборы на тарелку и прислоняюсь к спинке стула, дальше от еды.       — Извините, я на несколько минут, — не выдержав, сообщаю я и поднимаюсь из-за стола.       Даже когда щелкает щеколда, не позволяю себе всхлипов и слез. Зажимаю рот ладонью и опираюсь свободной рукой на умывальник. Торопливо включаю воду. Холод воды лишь добавляет дрожи в пальцы, и я упрямо сжимаю руку в кулак. Брызгаю на лицо водой, один раз, два. Паника не отступает.       Сколько времени мне понадобится, чтобы выскользнуть из хватки Марка наиболее безопасно? Могу ли я за это время забеременеть? А вдруг я уже?..       Я торопливо сдвигаю ткань платья с плеча, взвешиваю грудь в ладони. Ничего, кажется, не меняется. Но… День-два, неделя… Что будет через неделю? Что будет завтра? Может, мое тело еще больше не мое уже сейчас, а я ничего не подозреваю? Как мне бежать, если?.. Есть ли смысл? Примет ли Фэш меня еще и с этим? Нет! Ни за что! Я не приду к нему, если… Не стану. Он заслуживает гораздо, гораздо больше, чем униженную, оскорбленную, грязную меня с чужим ребенком внутри. Даже если его… Нет. Лучше вовсе не жить, чем так портить ему жизнь.       Торопливый стук отвлекает. Я прикладываю ладони к щекам, уже не задумываясь о макияже. Слезы сливаются с каплями воды, но глаза все равно выдадут меня. Но я поправляю платье, оставляя на шелковистой ткани влажные следы, и открываю дверь. Через порог переступает Микка, немногим ослабляя вмиг затянувшийся узел в груди.       — Василиса, — ласково окликает меня она и протягивает руки, приглашая в объятия.       Помешкав, делаю шаг ей навстречу и робко обнимаю. Микка мягко накрывает руками плечи, опускает ладонь на макушку, позволяя прислониться к своему плечу, обнять крепче. Ее объятия, немного робкие, но очень осторожные, похожи на материнские. Но сейчас я не заслуживаю ее сочувствия. Как бы я ни ненавидела ее сына, мне стыдно перед ней за измену. Она единственный человек, любящий в этой семье. И она, с первого дня, как я оказалась у них в доме, стала дарить свою хрупкую любовь не только ранящим ее сыну и мужу, но и мне. Мы нашли друг в друге опору, возможность выражать свои чувства без риска быть отвергнутой в ответ. Но теперь я предала ее доверие и эту любовь.       — У вас что-то не заладилось с Марком? — осторожно спрашивает Микка и, как бы извиняясь за свой вопрос, мягко целует меня в висок. — Извини его, Василиса, не держи зла. Ты уже хорошо его знаешь. Он вспыльчивый, но отходчивый… Ему просто очень сложно выражать свои чувства, он не привык… не знает…       Её слова откликаются горечью на языке. Оправдания. Она оправдывает сына, как всю жизнь оправдывала мужа. Она, не имея силы уйти от чудовища, родила такого же монстра… или еще большего.       Я отстраняюсь резко, едва не оттолкнув ее. С ненавистью и отвращением смотрю в растерянные глаза.       — Сколько лет вы себе это говорите, пряча синяки за воротом водолазки? — шиплю я и вытягиваю шею, демонстрируя свежие следы от пальцев мужа. — Сколько лет закрываете глаза и оправдываете простую жестокость неумением выражать чувства?       — Василиса…       — Хватит! Я точно не собираюсь всю жизнь терпеть, прикусывать язык и прятать глаза! Точно не после того, как была любима и любила в ответ…       Нечаянно вырвавшиеся слова отражаются ужасом на ее лице. Я замираю. Меня саму сковывает страх… Но я уже переступила черту одной ногой.       — Я ничуть не жалею, хоть не хочу, чтобы дорогой мне человек страдал из-за меня. Он показал мне, что действие дороже слов и надуманных отмашек, показал, что любовь не нужно заслуживать и оправдывать… Марк действительно не знает, что это такое, он может только уничтожать. И сейчас он уничтожает все, что приносило мне счастье.       — Ты изменила ему… — будто не слыша меня, тихо выговаривает Микка и прикладывает ладонь ко рту, вновь вопросительно, неверяще смотрит на меня, качает головой.       — Я люблю этого мужчину и он любит меня… Возможно, несмотря на все, что делал со мной Марк, будет любить…       Я замолкаю, не в силах говорить об этом. Сомнения душат меня. Отвращение к себе душит. Нет, я не смогу так поступить с Фэшем, я не смогу вернуться после всего: он достоин большего.       — Тогда ты заслужила… — слабым голосом, будто уговаривая себя, бормочет Микка и кивает. — Ты нарушила все клятвы, предала доверие… Мой сын дает тебе шанс, несмотря на это, а ты… Ты не можешь найти в себе сил принять заслуженное наказание, не можешь проявить терпения и любви…       — Он не дает шанс, он морально душит и наслаждается этим. Все, что ему было нужно, это мое поклонение, принадлежность ему — а это не любовь, это примитивная жажда обладания.       Взглянув на нее, обхожу и открываю дверь. Я могу сбежать прямо сейчас. Бежать, куда глаза глядят, пока не закончатся силы. Но не убегу достаточно далеко — я это понимаю. Марк догонит меня, вынудит вернуться давлением на дорогих мне людей. Ярис прав: бунты и побеги бесполезны, нужно быть хитрее, действовать тихо. И я, запихивая боль глубоко под ребра, иду в столовую.       Комната пуста, только девушка-горничная собирает грязную посуду. Я мельком оглядываю простое синее платье, фартук, скрытую за одеждой тонкую фигуру. Интересно, Марк уже успел зажать ее в коридоре и засунуть руку под юбку?       — Ой!       Едва не влетев в меня, девушка торопливо отступает и крепко сжимает в руках тарелки. Я все еще изучаю ее лицо, шею. Она смущенно отводит взгляд.       — Извините, я не заметила вас. Вы ищете кого-то из семьи? — лепечет торопливо.       — Да… — я заминаюсь, не в силах сказать про Марка. — Впрочем, неважно. Вам помочь?       — Нет! Что вы!..       — Я возьму столовые приборы.       — Здесь не принято помогать прислуге. Это мои обязанности, мне за это платят.       — Это мое желание, к тому же, это не мой дом, и я не обязана подчиняться его правилам.       Девушка качает головой, глядя на меня едва ли не с мольбой. Вздрагивает, когда рядом раздаются шаги. Пробормотав извинения, спешит обойти меня, но не успевает выскользнуть из комнаты.       — Милочка, ты долго торчишь без дела, или мне кажется? — ядовито осведомляется Елена.       — Оставьте девушку в покое, это я ее задержала, — спешу заступиться, оборачиваясь.       — Вот как? Любишь поболтать с такими же недалекими оборванками, как ты сама? — Взгляд Елены цепляется за мое лицо, на губах расползается удовлетворенная усмешка.       — Вам не обязательно оскорблять людей, чтобы показать свое низкое во всех смыслах положение. Все люди равны, какой бы социальный статус ни имели, и ваше высокомерие унижает только вас саму.       Я упрямо смотрю ей в глаза, не желая уступать. Елена тихо, серебристо смеется, подходит вплотную ко мне. В нос ударяет сладкий аромат цветочных духов, смешанный с запахом мужского одеколона. Я невольно осматриваю ее. Высоко собранные волосы слегка растрепаны, пряди падают на лицо; макияж чуть поплыл, на шее очевидные следы поцелуев, пальцев. Я все понимаю сразу, выдавливаю из себя улыбку. Не хочу выглядеть перед ней униженной, задетой очевидной изменой.       — Не понимаю, как Марку не надоела твоя говорливость, — медленно и тихо начинает Елена и подцепляет пальцами мой подбородок, крепко сжимает, не отпуская. — Я бы давно отрезала тебе язык, но, видно, еще нужен зачем-то. Хотя в тебе для него один толк: рожать детей, блюсти очаг и изредка показываться рядом в свете. Но ты даже в этом бездарна. Я давно ему говорю, что тебя пора вышвырнуть, как поломанную куклу.       — А зачем вам он? Тоже поиграть? Нравятся верные мальчики, готовые на все ради одного благосклонного слова? Может быть, это вы ничтожны, раз ни один мужчина равный по возрасту, не считает вас равной, чтобы стоять рядом?       — Заткнись, дрянь! — Ее голос поднимается на несколько октав, режет по ушам.       Щеку обжигает пощечина. Елена, безумно сверкая глазами, хватает меня за лицо, впивается ногтями в щеки. Я запоздало сжимаю ее запястье, сама давлю ногтями на кожу, упираю ладонь в живот.       — Твоя мать была редкостной продажной шлюхой! Нортон заслуживал гораздо больше, чем эта безродная, жалкая тварь! Она сыграла на его благородстве, когда принесла тебя в брюхе. Уверена, ты даже не его дочь! Такая же жалкая, никчемная шлюха!..       Я стискиваю пальцами ткань платья, готовая разорвать его на ней. Пинаю в коленку. Елена, охнув, ослабляет хватку, и я вырываюсь из ее пальцев. Со всей силы толкаю ее к стене. Хочу схватить за шею, вдавить ее в стену, но Елена перехватывает руку. Безумно усмехаясь, толкает уже меня, снова, опрокидывая на стол. Я не успеваю толкнуть ее ногой: она снова хватается за горло, перекрывает пальцами воздух. Я яростно цепляюсь ногтями за ее руки, пытаюсь дотянуться до волос.       — Знаешь, твоя мамаша оставила мне кое-что на память, — шипит мне прямо в лицо, уводя свободную руку из поля моего зрения. — Может, и мне стоит украсить твое личико шрамом? Или оставить здесь…       В пальцах мелькает нож. Она прислоняет его к ключице, давит на кожу. Тело пронизывает тонкой болью. Я замираю, боясь получить смертельное увечье. Взгляд Елены же прикован к ножу. Стук двери вызывает дрожь в ее пальцах — нож неровно проходится по коже, оставляя новый ноющий след.       — Елена!..       Слабый голос Микки тонет в мужских шагах. Марк осторожно перехватывает запястья Елены, отстраняет ее руки от меня. Отступает она уже сама, сверкая на меня взглядом. Марк подхватывает меня за руку, тянет на себя. Замахивается, и лицо вновь обжигает ударом. Встряхнув, толкает меня на пол.       — Марк…       Микка, было, бросается к нам, но Марк нетерпеливо отмахивается от нее, отгоняя в сторону. Наклоняется и снова хватает меня за руку, тянет вверх.       — Все не вспомнишь, где твое место?! Хочешь на цепи еще посидеть? Может, тебе подвал сырой найти? — Пылая яростным взглядом, выговаривает он.       Грубо ставит меня на ноги и толкает к двери.       — Жди за дверью.       Едва способная держаться прямо, послушно выскальзываю из столовой. Прислоняюсь к стене и выдыхаю. Ноги дрожат, не способные удерживать вес тела, и я беззастенчиво опускаюсь на пол. Вжимаю ногти в бедра, пытаясь вытеснить боль из груди. Кожу саднит от ударов, царапин, порезов. Я пытаюсь сконцентрироваться на физической боли, и мое тело помогает в этом. Но мысли бьются в этот кокон, роятся рядом. Мерзкие слова о маме ядом лезут под кожу.       Я никогда не сомневалась в любви родителей друг к другу, ко мне. А эта змея влезла мне в душу, разворошила болезненное прошлое, заляпала все грязью. Может, я плохо знала родителей? Может, они унесли в могилы много тайн, оставив меня с иллюзией идеальной семьи? Мог ли папа ненавидеть, презирать маму? Могла ли она обманывать, предавать его? Может, это лишь ядовитые слова женщины, слишком недовольной своей жизнью? Слишком слабой, чтобы что-то изменить? Может, это ее зависть и ничего более?       — Вставай, — Марк, не церемонясь, грубо толкает меня носком туфли.       Стиснув зубы, поднимаюсь на ноги. Он не ждет меня, нетерпеливо хватает под локоть и сам тянет вверх. Встряхнув, подталкивает вперед. Я старательно держу равновесие, пытаюсь выпрямиться. Марк не дает мне идти достойно рядом с собой. Шагая быстро, тянет меня за собой, крепко сжав руку.       — Мне больно, отпусти, пожалуйста, — прошу по-хорошему, пытаясь перебить ненависть в душе.       — Потерпишь, — грубо обрывает меня Марк и нарочно дергает за руку, сбивая мой шаг.       — Мы разве не уезжаем?       — Нет.       Проволочив меня по лестнице, пихает к двери своей комнаты. Я запоздало хватаюсь за дверную ручку, но колени упираются в пол, свободная ладонь проходится по стене. Тихо выдыхая от боли, всего лишь на миг жмурюсь, стискиваю зубы. Не хочу показывать свою слабость перед ним, не хочу тешить самолюбие.       Схватившись за волосы на затылке, Марк тянет меня вверх, на ноги. Заталкивает в комнату.       — Какого черта ты все разболтала, паршивая сука! — кричит и снова замахивается.       Ноги не выдерживают нового удара, но Марк не дает мне упасть. Хватает за шею и вжимает затылком в дверь.       — От тебя требовалось молчать и улыбаться, но ты грубила и болтала то, что не нужно, набросилась на Елену.       — А ты трахался с ней!.. — шиплю, позабыв об осторожности, о своей игре.       Глаза, выискивая детали, цепляются за смазанный след от помады рядом с ухом, на вороте рубашки, за царапины на шее. Я смотрю ему прямо в глаза, не скрывая отвращения и ярости.       — Это не твое дело.       — Может, тогда и мои отношения — не твое дело?       Рыкнув, он сильнее давит рукой на шею. Тут же отпускает, но хватается за плечо и разворачивает к себе спиной. Мой вскрик глохнет в дверном полотне. Ладонь вновь обхватывает шею, свободная сминает грудь, спускается к бедрам. Я прикрываю глаза, прикусываю изнутри щеку, но тут же разжимаю челюсти. Может, пусть все эти люди слышат, как боль вырывается вместе с криками? Пусть будут свидетелями. Может, в глубине кого-то из них есть совесть, и она будет терзать его, выворачивать наизнанку, ломать изнутри кости и рвать вены. Почему одной мне должно быть больно, прижатой к поверхности, замкнутой в комнате? Пусть слышат, знают и несут в себе похожую муку, если не захотят рассказать, защитить.