Шаг в пропасть

      Интерес Марка угасает через несколько дней. Злоба утихает, и он отстраняется. Раньше, после похожих конфликтов, он дарил подарки, проявлял особую нежность, теперь же попросту исчезает. Он почти не появляется дома, а когда вдруг решает прийти, обращает на меня внимания не больше, чем на фикус в углу.       Его отсутствие и холодность дарят покой. Я, отказавшись работать в его офисе, нахожу время на себя. После всего мне, как никогда прежде, нужно найти баланс в жизни, в самой себе. Для порядка занимаю все свободное время спортом и книгами, решаюсь последовать совету девчонок и записываюсь к психологу. Несмотря на возможности, общение продолжаю только с друзьями.       Мне стыдно напоминать о себе Фэшу. Я предпочитаю занимать каждую минуту своего времени, чтобы было меньше возможностей думать о нем. Воспоминания и вина терзают сильнее, чем боль от ударов и грубостей Марка. Не хочу носить в себе надежду и запрещаю думать о случайной встрече, звонке, любом напоминании. Захарра тоже молчит о нем, но ее внимательные, изучающие взгляды пробирают до дрожи, вновь и вновь вскрывают раны.       Я не оставляю мысли о разводе, но теперь, когда все угасает, даю себе время. Понимаю, что мне нужны возможности для этого. И далеко не финансовые. Страх новой жизни оказывается стойким, и я только учусь принимать его.       Немного придя в себя, решаю по совету Яриса заглянуть в кабинет Марка. Риск быть пойманной не дает расслабиться. Я осторожно прохожу в центр комнаты, тщательно оглядываю мебель, картину, светильники. Мысль, что где-то может быть спрятана маленькая камера, не дает покоя. Холодность Марка кажется очередной ловушкой. Я робко прохожу к столу, представляя себя со стороны, на экране компьютера, где видно мое вторжение. Сжимаю в кармане штанов жучок, который на днях мне вручил начальник охраны. Включаю компьютер и, пока программа загружается, осматриваю стол. Листаю документы. Бегло, не вчитываясь и оттого не находя ничего странного. Когда опускаю бумаги на место, подмывает сделать себе копии, чтобы изучить чуть позже, в покое.       Страх не дает работать четко и скурпулезно. Я, не вникая, копирую на флешку более-менее важные и подозрительные файлы с компьютера; делаю копии документов со стола. Понимаю: будь я более опытной, смогла бы вытянуть максимум информации из компьютера, быстрее найти нужные бумаги. Земля под ногами начинает пригорать, лишая меня последних крупиц покоя. Я нервно дергаю ящик за ящиком в столе, перебираю документы, печатаю. Пока на глаза не попадается мое имя.       Очередная папка в скоросшивателе помечена стикером с прежней фамилией. При виде небрежного «Огнева» на яркой бумажке, сердце замирает. Я торопливо вытаскиваю папку и откидываю прозрачную обложку с первой страницы. Имя, дата рождения, короткие данные о времени и местах учебы — на меня смотрит мое досье. Настолько странное, будто нереальное, оно едва не падает из моих рук. Я читаю строку за строкой, но буквы и цифры сливаются в общее пятно. Перелистываю страницу, и реальность оказывается еще дальше. Данные о местах и времени учебы, короткие характеристики, даже медицинские данные… Зачем? Почему это здесь? Как?..       Я словно зверек, поведение которого описали, и взяли его на эксперименты. Или игрушка. Неужели он… Зачем? Как такое вообще может быть? Мы ведь… Он же появился в моей жизни случайно… В самый критический момент. Неужели…       Растерянная опускаю папку на колени, отдергиваю от листов пальцы. Сердце колотится в ушах, дыхание оглушает. Я хватаюсь за голову, стискиваю пальцами волосы, сдавливаю виски. Хочу вытеснить это из головы. Но мысли не останавливаются, вопрос вылезает за вопросом, загоняя меня в угол. Осознание и догадки разрастаются передо мной тенью, сужая пространство до одних этих мыслей. Я не хочу им верить, я не хочу об этом думать. И паника забирает мысли, удушая. Сознание схлопывается до одной точки, до попытки вдохнуть. Пульс громом отдается в ушах.       Я не могу дышать. Пытаюсь кричать, цепляюсь оцепеневшими пальцами за горло, но не ощущаю тела, не контролирую. Я ничего не могу!.. Не могу! У меня нет контроля… Я не справлюсь… умру…       Лицо кажется влажным. Как и кожа под пальцами. Я бездумно убираю влагу ладонью. С шеи, запястья, лица. Хмурюсь, осознав, что лежу на полу. Поднимаюсь, и виски сдавливает. В страхе задерживаю дыхание, снова касаюсь шеи. Кожу саднит. Прикрывая глаза, осторожно выдыхаю и вновь вдыхаю. Смотрю на свои ладони, запястье. Кровь размазывается по коже. На запястье продавленные ногтями ранки, уже не кровоточат, но пугают одним своим видом. Хочется немедленно отмыться.       Боясь испачкать документы кровью, оставляю все на своих местах и бреду в ванную. Мысли в голове клубятся туманом, мне сложно сфокусироваться. Я мою руки, шею, лицо автоматически, не поднимаю взгляда на отражение. Не хочу его видеть. Не хочу встречаться с собственным взглядом. И захочу ли когда-то?       Обработав царапины, заставляю себя вернуться. Подходить к злополучной папке не хочу, поэтому первым делом выключаю компьютер. Осмотревшись, решительно начинаю менять местами оригинальные документы с копиями. Ищу место, где можно закрепить жучок, но понимаю, что сейчас он бесполезен. Все равно следую совету Яриса. Делаю все, что могу, только самое страшное остается. Я медленно опускаюсь на пол и вновь беру в руки папку. Делаю глубокий вдох, неспеша выдыхаю.       Досье хватает на три страницы. Я листаю их, не приглядываясь. Но заголовок нового документа вновь вызывает дрожь в пальцах. Это бумаги о наследстве. То, что мне нужно, когда я решительно вычеркну Марка из своей жизни. Родительский дом, мой личный счет и дело родителей. Прежде я мало интересовалась семейным бизнесом. Доверила Марку, зная о его компетентности в управлении. Сейчас доход может послужить хорошей опорой для самостоятельного старта. У меня есть дом, слишком большой для меня одной; есть средства на траты и родительский бизнес. Что с ним делать? Лучше продолжить дело, не оставлять наследие родителей, но… Я никогда не тянулась к управлению, пока мало в этом разбираюсь. Возможно, для начала стоит получить образование в этой сфере, приобрести опыт…       Планы на будущее отвлекают от реальности. Качнув головой, принуждаю себя вернуться к просмотру документов. Просматриваю бегло листы, стершиеся за годы из памяти. Но снова останавливаюсь. Вслед за знакомыми мне бумагами идут доверенности. Доверенность на дом, на счет… Одна — на бизнес родителей, — подписана моей рукой, оформлена на Марка, передана малая часть акций. Остальное же… Фальшивка? Обман? Как это называется юридически? Ведь я не подписывала ничего такого. Даже не думала!.. Или могла?..       Я лихорадочно вспоминаю первые месяцы супружеской жизни. Какие-то мелкие детали, когда я могла быть не в себе, когда можно было воспользоваться моим состоянием и подсунуть эти бумаги без лишних вопросов. Но ничего такого не помню. Как он мог это сделать? Подделать подпись? Но это ведь… Это же мошенничество!.. И еще одна жестокая правда.       Сминая в пальцах листы, осматриваю кабинет, стены, которые, как ни бейся, будут мне клеткой. Он отобрал мое имущество из жадности или из желания замкнуть круг? Нет своей крыши над головой — некуда уйти, нет финансов — не на что жить в первое время, нет возможности жить достойно. Остается только бизнес родителей, право на которое я могу с легкостью у него отобрать.       Я снова смотрю на бумаги. Уже читаю, внимательно, каждое слово. И сердце екает в груди. Право на родительский дом имеет не Марк, а… Нортон Огнев. Но… зачем? Так ведь нельзя.       Не веря своим глазам, присматриваюсь к подписи. У папы она была немного другая. Тоже подделка? Но какой смысл? Может, очередная махинация, чтобы я не могла получить право на дом? Неосознанно веду пальцем по подписи, размашистой, тонкой. Папа расписывался легкой рукой, наотмашь, и здесь те же черты. Даже ручка тонкая, как он любил. Но подписано не его рукой, как бы похоже ни было. А так ли легко подделать подпись? Или люди, владеющие этим навыком, не знают никаких препятствий? И тот, кто это сделал, будто украл личность моего любимого, близкого человека, обезличил его, не считая факта кражи моего имущества.       Еще раз осмотрев злополучную подпись, откладываю документ, чтобы позже распечатать. Хочу найти бумаги на бизнес. То, что в последние годы вел Марк. И нахожу легко. Он, не изменяя рабочей педантичности, выделяет для документации отдельную папку. Мельком пролистав, нахожу разделенные скоросшивателями разделы, помеченные цветными закладками. По крайней мере, мне будет проще во всем разобраться, когда придет время. Сейчас же я начинаю с первого листа, подробнее изучая документацию.       Сразу понимаю, что это очередной договор. Сердце снова замирает, горло перехватывает, когда понимаю, что это еще одна подделка с моей подписью. Но прежние найденные документы стирают возможный шок. Хоть уши закладывает пульсацией взволнованного сердца, я спокойнее принимаю факт того, что и дело семьи теперь в руках Марка. Перелистываю страницы и вновь вижу схожие документы. Опять договор о передаче. Не вчитываясь в детали, смотрю на действующие лица. Контрольный пакет — Астрагоров, двадцать процентов — Нортон Огнев, десять — Марк; и крупицы — по пять процентов — у Елены, меня, Дейлы Чаклош и Николь Огневой… Огневой, Огнев… Снова?.. Николь? Я пересматриваю имена, вчитываюсь в каждую букву.       Астрагоров — человек, с которым родители вели дела. Я это помню из той информации, что получила, когда наш семейный мир начал рушиться. Этот же человек давил на меня, шантажировал жизнью папы. Марк тогда выручил меня из сложной ситуации, помог. Но бизнес все равно в руках этого Астрагорова. Шантаж или очередной обман? Найденное досье говорит о втором. Неужели Марк действительно пришел в мою жизнь лишь для того, чтобы отобрать у меня последнее, сломать меня саму? И чем было для него спасение папы? Игрой, поводом сблизиться со мной? И зачем все это было нужно этому человеку — Астрагорову?       Николь… Неужели та самая? Наша маленькая Николь? Как она может быть причастна? Может ли это быть ошибкой? Имя редкое, но… И фамилия не самая распространенная… Нет, эта юная, невинная девушка не может быть причастна. Она больше похожа на меня саму, три-четыре года назад, когда умерла мама, и меня начали шантажировать жизнью папы. Елена. Кто бы сомневался. Они близки, больше, чем наставница и ученик, больше, чем подруга матери и взрослый сын. Эта женщина славна не только омерзительной связью с ним, но и явно знала моих родителей. И ненавидела маму. Могла ли она отравить ее? Могла… Она…       Горло передавливает паникой, шоком. Я зажмуриваюсь, стискиваю пальцы на бумагах и через силу выдыхаю. Заставляю себя вернуться к размышлениям о личностях в документах, на время отложить другие переживания. Цепляюсь за имя отца, и меня пронзает неприятная, нереальная мысль — а вдруг он жив? Вдруг авария — способ уйти в тень, оставить прежнюю жизнь? Мог ли папа поступить так со мной? Оставить одну, приобщиться к заговору за моей спиной, закрыть глаза на то, что происходило со мной эти годы? Мог ли он поступить так из репутационных, деловых соображений? Отказаться от всего, что они с мамой строили не один год? Или, если верить бумагам, отказаться частично?       Дейла Чаклош… Имя ничего не значит, ни о чем не говорит, но фамилия… Неужели это жена Яриса? Та самая, которую он, если верить его словам, защитил от Марка? Но при чем здесь она? Моральная компенсация? Или повод, чтобы держать Яриса за горло? А может, это прямой знак мне, что верить начальнику охраны нельзя? Знал ли он, что я найду эти документы, когда отправлял меня сюда? Или же его совет был приманкой, чтобы поймать меня за руку.       Вопросов слишком много. И правды, еще неясной, но уже ломающей привычный миропорядок. Копируя последние документы, буквально ощущаю тяжесть реальности в своих руках. Я могу спрятать эти документы, передать в надежные руки, но то, что они несут в себе, от самой себя я уже не спрячу. Найденная информация требует не только осмысления, но и знаний. На которые я не готова открывать глаза, но придется: только так я смогу освободиться. Парадоксально — получить свободу через боль. Не так ли человек становится сильнее, если боль не выжигает его изнутри раньше? Смогу ли я когда-нибудь перешагнуть через все это? Принять случившееся, простить виновных? Смогу ли жить спокойно и даже счастливо, отодвинув пережитое в глубины памяти, в самый отдаленный краешек души?       Уходя, осматриваю кабинет. Взгляд цепляется за пустую упаковку бумаги — очевидный след моей деятельности. Нужно купить новую и сделать все так, как было до моего прихода. Может, это и смешно — оставить мужа без бумаги, истратив все на копии его документов, но может стоить мне риска быть пойманной за руку. Мне нужно потрудиться над более действенным вариантом нанесения ему ущерба. И желательно потрудиться так, чтобы он уже не смог отмыться, чтобы ответил не только по закону, но и по справедливости.       Ярис, будучи вовлеченным в поручения Марка, появляется в квартире не единожды за день. Не исключено, что для моего контроля. И я пользуюсь этой возможностью, осмелившись на разговор.       Стоит мне окликнуть его, как мужчина замирает, слегка поворачивает голову в мою сторону, готовый слушать. Я подхожу ближе. Подбираю слова, хоть эти два дня в голове скопилось немало вариантов фраз.       — В кабинете, кроме прочих, я нашла очень… странные бумаги, — начинаю негромко. — Там были имена: Николь Огнева, Дейла Чаклош и… Нортон Огнев.       Ярис, помедлив поворачивается ко мне. Я торопливо отступаю, готовая бежать прочь, сопротивляться, но лицо начальника охраны затормаживает меня. Он, ничуть не удивленный, совершенно спокойный, медленно кивает.       — Что вы об этом знаете? — спрашиваю я уже едва слышно, осторожно. — Николь… Я знаю одну девушку с таким именем. Дейла — ваша супруга, верно? А… он?..       Я не решаюсь вновь произнести имя папы. Мысль, что он может быть жив, не дает покоя, раздирает изнутри. Мне страшно услышать ответ, узнать правду.       — Вы сами все можете узнать, Василиса. Я могу устроить встречу.       — Вы ничего мне не расскажете?       — Это длинная и наверняка очень личная для вас история. Пока вам будет достаточно того, что у вашего отца была вторая семья?       — Вторая?.. Что?       Догадка, такая близкая и такая неприятная, становится правдой. Я пытаюсь сдержать эмоции, сжимая кулаки, поджимая губы. Но слезы, раздирая изнутри, предательски прорываются. Я судорожно, отчаянно сдерживаясь, выдыхаю. Ярис, будто желая поддержать, касается локтя, но я вырываюсь, отступаю назад.       — Вам нужно немного времени перед встречей, чтобы прийти в себя? — спрашивает он негромко, теряя привычную строгость голоса.       Я с усилием качаю головой, не желая его больше слышать. Не имея сил слышать что-либо. Отступаю, упираясь спиной в приоткрытую дверь. Хочу слиться с деревянным полотном, исчезнуть, рассеяться, как туман, пепел… Не хочу чувствовать… Почему это так невыносимо больно?       — Василиса? Вам налить чаю? Может, отвезти в парк? Куда угодно…       — Не нужно… Пожалуйста, ничего…       Я представляю его руки. Твердые, уверенные и нежные, такие горячие, шероховатые… Хватаюсь за этот образ, лихорадочно укутывая себя иллюзией его объятий. Вспоминаю его запах, тепло, пронизывающее порой тело до мурашек. В нем одном была правда, опора… Вокруг руины, ложь… Ложь даже там, где ее быть не могло, где мой разум, привыкший к теплу семейного очага, к родительской любви, не мог и помыслить обнаружить ее. И если там, в самом глубинном сознании, в самом ядре моего мировоззрения, — ложь, может ли в мире существовать правда? Может ли быть любовь, доверие? Или это та же ложь, новая иллюзия?       Решимость ехать зыбкая, как туман. На полпути начинаю сомневаться в предстоящей встрече, но останавливать Яриса не решаюсь. Беспокойство привычно стягивает живот узлом. Я цепляюсь пальцами за ткань брюк, медленно выдыхаю. Представляю на своих плечах ладони Фэша, успокаивающее тепло его кожи, негромкий, бархатный голос, тонкий запах леса, ландышей, витающий у его шеи. Хочу, чтобы он был рядом со мной в этот момент, но это невозможно. Интересно, как он сам? Все еще переживает после моего письма? Как проводит свои дни, ночи? Представляет ли меня так же, как и я его, или предпочел вычеркнуть из своей жизни, из мыслей?       Когда автомобиль Яриса въезжает на территорию коттеджного поселка, тревога обостряется. Я выпрямляюсь на сидении, хватаюсь за дверную ручку. Рядом не только дом моей семьи, место моего детства, но и родительский дом Фэша, где мы были счастливы друг с другом в последний раз. Мне хочется убежать туда, спрятаться и притвориться, что я приняла его предложение, согласилась остаться и не вернулась в квартиру Марка.       Дом, кажется, не меняется за те три года, что меня здесь не было. Высокие ворота медленно открываются навстречу нам, впуская во двор. Ярис ведет машину медленно, под шинами до пугающего привычно шуршит гравий подъездной дорожки. Кажется, еще недавно день за днем Эрн вез меня по этой дорожке, и я выходила из машины, шла в дом… Очень медленно. Сейчас бы выскочить, сбросить тесные в пальцах ботильоны и босиком побежать в дом, ощутить тонкий аромат хлопка в холле, услышать шум на кухне… Краски дома, сочные, теплые, навязчиво крутятся перед глазами, бродят под кожей, лишая тело покоя.       — Василиса, вы готовы? — вырывая меня из мыслей, спрашивает Ярис и ловит мой взгляд в зеркале заднего вида.       Я собираюсь было кивнуть, но не спешу. Даю себе еще немного времени, прежде чем дать знак, что готова выйти из машины навстречу правде. Оглядываю видимую часть сада из окна. Здесь изменения виднее и дело вовсе не в осени, окрашивающей кусты и деревья желтыми и оранжевыми красками. Газон все так же педантично подстрижен, но от клумб не остается и следа, лишь такие же ровные, прилизанные кусты. У мамы было много цветов. Сад цвел и благоухал с ранней весны по позднюю осень, радуя глаз хрупкими крокусами, нежными тюльпанами, ароматной сиренью и пышными пионами, утонченными лилиями, роскошными розами, яркими астрами и хризантемами. Но сейчас пусто. Неужели и сам дом изменился? Приобрел изнутри новый стиль, иные тона, мебель, текстиль? Там наверняка ничего не осталось от моей спальни — сокровенного места, где мне всегда было уютно, где можно было спрятаться и расслабиться, где я к возмущению мамы все же прицепила к дорогим изысканным обоям постеры любимых групп, вперемешку с фотографиями из спортивной школы, с Лешкой.       — Я готова, — шепчу сквозь эмоции, слезы и, не дожидаясь помощи, сама нажимаю на дверную ручку.       Спускаюсь на знакомый гравий и взволнованно вдыхаю аромат. Осень напитывает воздух влагой, запахом влажной земли, листвы. За домом и высоким забором занимаются сумерки. Окна хранят темноту комнат, только из-за стекол столовой, совмещенной с гостиной, золотится уютный свет. Дом кажется прохладным, покинутым, несмотря на явное присутствие обитателей.       — Идемте.       — Они все здесь? Люди из списка?       — Да, наверное. Встретить вас планировали всей семьей.       Семьей… Они семья. А я раскрошенный в пыль осколок, выбитый из витража семьи.       — И все живут здесь?       — Не совсем. Николь, младшая сестра, живет с матерью и здесь бывает несколько раз в месяц.       — А вы? Живете здесь со своей супругой?       Я не скрываю укора в голосе. Ярис поджимает губы, отводит взгляд. Его лицо искажает страдальческая гримаса. Ему явно неловко, и мне это не приносит ни радости, ни облегчения. Я не знаю, как дальше стоять рядом с человеком, носившим на своем языке за зубами эту отвратную тайну, жившим в доме моей семьи. В украденном доме моей семьи.       — Да, живу, — отвечает он тихо, не глядя на меня, и тянет входную дверь на себя. — Проходите.       Я не сдерживаюсь, посылаю ему острый взгляд, прежде чем ступить в полумрак прихожей. Это мой дом! Что бы там ни было написано в фальшивых бумажках — он мой. Лишь я могу жить здесь и приглашать «пройти».       Ярость хорошо исцеляет от волнения и ностальгии. Не дожидаясь Яриса, скидываю с плеч плащ, снимаю обувь и иду на свет и голоса в гостиной. Эти голоса затихают, когда дверь закрывается и холл наполняют мои шаги. Я не оглядываю интерьеров, иду прямо, для себя решив, что буду оценивать все, когда верну себе законное право на дом.       В гостиной меня встречают девушки. Втроем устроившись на диване, глядят на меня. Николь узнаю сразу и, поймав ее робкий взгляд, слабо киваю в приветствии. Девушка по другую сторону, расслабленно устроившаяся среди подушек и встречающая меня оценивающим взглядом, мне не знакома. Когда перевожу взгляд на ту, что посередине, сердце подскакивает к горлу, сбивая дыхание. Мой взгляд встречают знакомые серо-зеленые глаза на бледном лице. Светлые, почти белые волосы девушки, точеные, аристократичные черты лица — все в ней напоминает папу, но в женском обличии.       — Вы всегда так врываетесь? — не без ехидства спрашивает незнакомка и первой встает с дивана. — Маришка Огнева, жена Норта.       Она протягивает мне длинную ладонь с такими же длинными изящными пальцами, немного надменно улыбается, пристально изучая мое лицо и мой наряд. Я неспеша касаюсь ее кисти и, помедлив, крепко сжимаю. Улыбка на пухлых, маленьких губах становится шире и веселее, в голубых глазах мелькает насмешка.       — Василиса, — отвечаю тихо, обрезая информацию о фамилии.       — Добрый вечер, — неловко шепчет рядом Николь и виновато улыбается. — Извини, что ничего не сказала, я…       — Ты знала?..       Желание учинить скандал гаснет с каждой секундой, что я здесь нахожусь. Могу лишь вопросительно смотреть на сестер и на… жену? Она молода, немногим старше меня. Папа не мог… Или мог? Состоятельные мужчины часто заводят молодых жен.       — Извини… — бормочет Николь, стискивая пальцами юбку. — Когда увидела тебя, сразу поняла, но… Я знала, что папа не говорил о нас тебе, и не хотела так сообщать о нашем родстве. Это было бы… не то время. Я не хотела так нарушать волю папы даже после его смерти.       — Смерти…       Бросаю взгляд на эту Маришку, высокую, стройную… холеную. Она явно не знает нехватки денег и ласки.       — Да… Папа ведь… Ты сама все знаешь, и могла похоронить его спокойно, быть рядом в этот момент.       — Но Нортон Огнев?.. По документам…       Николь непонимающе моргает, ее собеседницы замирают в недоумении. В этой тишине слышны лишь взволнованное дыхание и мерный ход каминных часов. Серебристый смешок отрезвляет, возвращает жизнь в гостиную.       — Ты сочла, что Нортон Огнев — твой отец? Кошмар-р-р!.. Извини, но…       Маришка смеется громче, отмахивается от меня. На лице другой сестры расползается усмешка, до жути искажающая тонкие черты. Она не сдерживает смешка.       — Инициалы папы и брата совпадают, сестричка, — ядовито сообщает девушка. — Он рассчитывал на своего главного наследника. Можешь не сомневаться, у нас всех тоже были имя и основания для наследования, а не только у дочери шлюхи, влезшей в чужую семью.       — Дейла!..       — Я не права, Николь? Кем еще могла быть та женщина?!       Девушка, названная Дейлой, медленно поднимается с места, делает шаг ко мне, прожигая меня яростным взглядом.       — Может, это справедливо, что в ее бокале оказался яд? — шипит она, подходя все ближе. — Так поплатилась за отравленную жизнь нашей матери, за наши жизни в тени, почти без отца. И ты… Всю жизнь жила в блаженном неведении, имела дом, семью… Все, о чем мы могли мечтать! Но Марк справедливо отобрал у тебя все. Ты заслужила! Вместе с ней заслужила!       — Дейла!       Маришка втискивается между нами, отодвигая девушку. Ее лицо пылает, глаза застилают злые слезы. Она выглядит жалкой, и беременность — я замечаю живот — добавляет ей беспомощности. За спиной раздаются мерные шаги Яриса.       — Ты же сама знаешь, каково это, — шепчет подруге Маришка и бросает на меня жалостливый взгляд. — Даже если и так, то она намучилась сполна.       — Идем, налью тебе чая, — успокаивающе произносит Ярис, обнимая супругу за плечи и оттесняя от меня. — Какой хочешь?       Его поведение живо напоминает о Фэше. Сердце вновь пронзает болью, отдаваясь судорогой по телу. Вызывая большую дрожь, плеча касаются девичьи пальцы.       — Василиса, не держи на нее зла, пожалуйста, — прижимаясь щекой к моему виску, шепчет Николь и обнимает меня за плечи. — Дейла просто… Это я была маленькой и едва помню что-то, при мне папа всегда был больше гостем, а она с Нортом видели семью… подобие семьи.       Я качаю головой, не готовая все это слышать. Старалась не думать об этом, но факты говорят все очевиднее. У него была другая семья. Мы ровесники, Николь чуть младше меня… Папа жил на две семьи? Изменял и одной, и другой? У нас с Николь разница в пять лет… В ужасных пять лет измен, лжи, игры на два фронта. А мама? Любила мужчину, что не мог оставить свою семью, что жил с ними. Впрочем, я недалеко от них ушла, и мне ли рассуждать о верности чувств.       — Может, чая? Или поужинаете? — вдруг предлагает Маришка. — Норт должен вскоре подъехать… Станете его ждать?       Тело пробивает дрожью при звуке его имени. Я напоминаю себе, про брата, но… Он наверняка похож, так же, как Дейла, и носит то же имя. Смогу ли я?..       — Василиса, зачем вы здесь? — жестко, с напором спрашивает Маришка, но, когда поднимаю глаза на нее, не вижу во взгляде, в ее лице ярости или насмешки.       Прежние намерения, прежняя жажда правды, справедливости развеиваются, столкнувшись с реальностью. Я отвожу взгляд и, ощущая, как подкатывают слезы, беспомощно задираю голову. Руки Николь снова бережно сжимают плечи, напоминая о ее присутствии, тепле, готовности поддержать. Почему? Ведь из-за меня, из-за мамы она росла без отца, без полноценной семьи.       — Я не знаю… — отвечаю сдавленно, сдерживая слезы, но дрожь в голосе выдает.       Сжатого до боли кулака вдруг касаются тонкие пальцы. Вначале, будто нечаянно, задевают ногтями, и лишь через миг мягко прижимаются подушечками. Маришка подходит вплотную, и нос задевает в меру насыщенный аромат цветов и фруктов.       — Сколько вы уже с Марком? Кажется, года три? — голос звучит тихо и осторожно. — Ваше присутствие здесь — попытка выбраться из-под его контроля? Вам есть, на кого положиться?       — Д… да… Почему вы спрашиваете?       Девушка усмехается, горько, ядовито, склоняет голову и опять проходится взглядом по моему лицу, шее.       — Я была с ним, совсем немного. По своей глупости. Но и этого хватило, чтобы стереть между нами былую дружбу. Да, как друг он очень полезен, и его часто циничное отношение ко всему ставит все на свои места, жестко и справедливо. Но в отношениях… Он сразу начал ломать мою жизнь, подстраивать под себя. Мы очень похожи, вдвоём желаем лидерства, и было глупо все это начинать.       — А Дейла?.. Она ведь тоже?..       — Об этом вам лучше поговорить с ней самой. Впрочем, едва ли между вами сложатся теплые доверительные отношения.       У нее действительно есть схожесть с Марком. Во взгляде, в словах, интонациях, даже мимике. Те же высокомерие, насмешка, цинизм. И она умеет это прятать. Либо же эти черты появляются лишь при необходимости.       Шум в холле отвлекает всех. Маришка, чутко поворачивая голову в сторону звуков, отдергивает от меня ладонь и с улыбкой отстраняется. Николь, наоборот, крепче сжимает в объятиях.       — А вот и Норт, — с нежностью произносит Маришка, в миг теряя жесткость и высокомерие.       Она торопливо, кажется, совсем несвойственно для самой себя, устремляется в холл. Я, как прикованная, направляюсь следом. Страх, ожидание, боль тяжелеют с каждым шагом. Замираю в проходе. Мягкий свет озаряет молодое, уставшее лицо. Те же тонкие черты, мимика, даже тихий голос кажутся папиными. Он держит супругу за талию, негромко, только для них двоих, что-то говорит, смотрит на неё одну. У ног оставленный портфель с накинутым сверху плащом. Маришка жмется к нему, с мягкой улыбкой вслушивается в слова и так же пристально, открыто смотрит на него. Я вновь вижу то, чего лишена насильно, и это давит на грудь куда сильнее того, что брат похож на папу, носит его имя.       Меня замечают быстро. Взгляд, на миг отрываясь от нее, сталкивается с моими глазами. Серо-зеленые глаза быстро леденеют, лицо каменеет, теряя прежнюю нежность, расслабленность. Маришка оборачивается следом и спешит опустить ладонь на грудь мужа, как бы придерживая его или успокаивая. Но наших взглядов друг на друге это не отнимает.       — Добрый вечер, — первой шепчу я и делаю маленький шаг навстречу, скользнув пальцами по дереву арки.       — Непременно был бы добрым, если не ваше присутствие, — скрывая неприязни, сквозь зубы цедит молодой человек, пугающе похожий с моим папой.       С человеком, который никогда не сказал бы мне таких слов, таким тоном, с таким видом. Но я проглатываю неприветливость хозяина дома. Моего дома. Или все же его?..       — Норт, пожалуйста… — тихо, мягко обращается к нему Николь, но затихает под яростным взглядом.       — Думаю, нам всем пора за стол, ужинать, — тверже произносит Маришка и гордо встречает взгляд мужа. — Василиса, присоединяйтесь к нам. Все разговоры и претензии перенесем на потом.       Мужчина стискивает зубы, но кивает. Маришка удовлетворенно улыбается и стискивает его локоть, как бы подбадривая. Они первыми проходят в столовую, Николь, тронув меня за руку, идет следом. Я задерживаюсь. Оглядываюсь на дверь, подумывая уйти прямо сейчас, не прощаясь. Затея была глупой. Что я хотела получить, узнать? Чего добиться?       Осторожные шаги остаются незамеченными. Голоса семьи из столовой тихо шумят, комната наполняется смехом за те секунды, что я накидываю плащ и обуваюсь. Осторожно отворяю дверь и выхожу прочь. Вечерний воздух режет нос свежестью, ветер, нещадно задевая щеки, забирается под одежду. Обнимая себя за плечи, схожу со ступеней и торопливо направляюсь к калитке.       Улица поселка тонет в темноте. Даже жидкий свет фонарей не может разогнать этот мрак из корявых, тонких ветвей кустарников, полуголых деревьев. Дома возвышаются по обе стороны, окруженные, закрытые высокими заборами. Кое-где выглядывают желтыми пятнышками окна, дразня чужим мне уютом. Где-то среди этих пустых, чужих домов место, где мне в последний раз было хорошо, где я была счастлива. Дом Фэша близко, совсем близко. Но он сам едва ли там. А ведь сейчас я могу поехать к нему, стоит лишь вместо ненавистного адреса назвать заветный. Но это будет лишним, это будет жестокостью по отношению к нему. Я уже отпустила, сама попросила уйти из моей жизни. Теперь я сама по себе, как бы мне не хотелось к нему, как бы я не тянулась почти каждое мгновение своей опустевшей жизни к нему.       Такси подъезжает ко въезду в поселок. Я охотно прячусь в теплом салоне от темноты, прохлады и одиночества, уточняю адрес для водителя. Прислоняюсь к спинке сидения, но расслабиться не могу. Надо написать Ярису, что я ушла и сама доберусь на такси. Я подвела его доверие. Выпросила нарушить запрет и отвезти меня сюда, а потом сбежала, ничего не получив. Только испортила семейный вечер. Я там чужая, и дом мой теперь чужой. Все, что у меня теперь есть — зыбкое будущее. Я соберу все, что смогу, чтобы подвести его к справедливому наказанию, уберегу Фэша от клеветы, испорченной репутации и… Начну заново? Новая работа, дом… пусть даже это будет маленький убогий угол — единственное, что я смогу себе позволить на первые месяц-два. Ведь квартира принадлежит Марку, да и у меня нет никакого желания оставаться там.       Будущее незавидное, пустое, но свободное, а прошлое слишком тяжелое. Оно тянет вниз. Нужно отпустить этот груз, развязать веревки, отягощающие плечи, пока мне не переломало позвоночник, пока не утянуло в пропасть. Исчезнут ли тогда из моей жизни друзья или они вестники из будущего? А Николь? Станет ли она общаться со мной после сегодняшней встречи? И почему общалась до этого? Она ведь все знала. Знала и была добра ко мне, в отличии от своих родных брата и сестры. Родных… Они есть друг у друга, у них есть мама. Одна кровь, одна связь. А я одна, лишь отчасти родная по крови и совершенно чужая по духу. И мой дом, родительский дом — стены, в которых снова есть жизнь, семейное тепло. У Норта есть жена, наверняка в ближайшем будущем будут дети; у Дейлы и Яриса через несколько месяцев родится ребенок; Николь… она влюблена в Данилу, это взаимно, и мало ли… Им нужен этот дом, а этому дому нужны они. Я одна не наполню его теплом и едва ли буду счастлива, если отвоюю его у них. Я только лишь… Законно передам его им.       Впервые за долгое время жду Марка. Решение, что назревает во мне день ото дня, требует еще одного шага. И, как бы отвратительно от этого не было, мне нужна помощь мужа. Не хочу думать, чем придется платить за «услугу», но иного выбора нет. Путь к свободе и справедливости лежит через его офис, где я смогу найти документы, компрометирующие хозяина.       Ожидания выходят недолгими. Он появляется на пороге квартиры следующим утром после встречи с семьей. Желание играет против меня: застигнутая врасплох его приходом, теряю прежнюю решимость. Прислушиваюсь к звукам в прихожей, боязливо сжимая пальцами ворот халата. Бросаю взгляд на свое испуганное отражение в еще запотевшем зеркале. Выдыхаю и прикрываю глаза. Стараюсь не суетиться, поправляя шелковистую ткань, завязывая пояс. Уязвимая. Но, может, это даст мне больше шансов? Ядовитая, гадкая мысль, мои намерения… Снова, уже осознанно, продать себя, чтобы на шаг приблизиться к свободе.       Осторожно выхожу из ванной, прислушиваюсь. Шаги, шорохи звучат из спальни. Медленно открываю дверь и делаю шаг внутрь. Заставляю себя поднять голову и найти его взглядом. Страх сковывает тело. Дыхание перехватывает. Хочу, не хочу — не могу сделать шаг, произнести что-либо.       Он поворачивается, случайно. Цепляется за меня взглядом, оглядывает. Снова, медленно, изучая. Стою, как вкопанная, смотрю в его сторону, но почти что мимо него. Противно. Хочу спрятаться от его внимания, скрыть тело, свою уязвимость.       — Доброе утро, — шепчу насильно.       Тяжело, но необходимо. Твержу это себе, заталкивая страх и отвращение как можно глубже. Делаю шаг к нему. Один, второй, третий…       — Неужели соскучилась? Не перед кем ноги раздвинуть? — насмешливо спрашивает он.       Проглатываю оскорбление, покорно опуская глаза. Слова режут, отзываются болью под ребрами. Справедливые. И нет. Мы равны друг перед другом.       — Я хочу кое о чем попросить, — тихо, выдавая скорбь за покорность, говорю я и делаю еще один шаг к нему.       Он хмыкает. Вдруг хватает за плечо и тянет на себя. Пошатнувшись, упираюсь ладонью в его грудь и невольно поднимаю глаза на него. Колючий, насмешливый взгляд карих глаз проходится по моему лицу, шее, опускается к груди. Свободной рукой Марк обхватывает мое лицо, давит пальцами на нижнюю челюсть. Ребро ладони давит на горло, осложняя дыхание.       — Прошлая просьба обошлась мне дорого, женушка. Что на этот раз надумала?       — Можно у тебя в офисе работать? Пожалуйста… Ты… ты ведь предлагал… недавно…       Марк хмыкает. Улыбается, и его тихий, насмешливый смех заполняет пространство между нами. Прикусив щеку, жду ответа.       — И что ты будешь делать в моем офисе? — спрашивает громко, с прежней издевкой.       — Что скажешь… Я могу… по специальности, если есть место или…       — Освободить место секретаря? Справишься с этой работой?       Яд сочится из каждого слова, каждой буквы. Довольный собой, с усмешкой, он отпускает мое лицо, позволяя кивнуть. Узкая ладонь скользит по шее, к плечу. Пальцы хватаются за тонкую ткань и, сминая, бескомпромиссно тянут халат с плеча. Отпуская мое запястье, Марк накрывает ладонью грудь, сминает, давя ногтями на кожу. Пальцы свободной руки тянут из волос шпильку, и пряди, раскручиваясь из пучка, рассыпаются по спине. Наблюдая, он поднимает руку к затылку и захватывает волосы в кулак, тянет пальцами пряди, вынуждая запрокинуть голову. Тянет вниз халат по второму плечу, обнажая меня.       Я терплю. Кусая изнутри губу, терплю боль и отвращение, но слезы туманят взгляд. Ощущаю на себе его внимание, прохладное дыхание на коже. Знаю, ему нравится. Он не может насмотреться и наверняка думает, какое унижение принесет ему больше удовольствия. Тянет за волосы вниз, и колени подкашиваются. Я падаю, и бедра простреливает болью от удара. Пальцы вновь тянут волосы, управляя моей головой. Тихо звякает пряжка ремня, и я послушно приоткрываю рот.       — Надо же, какое послушание. Так хочется работать у меня?       Вынуждаю себя поднять глаза на него. Даже если там ненависть, он примет ее. Может, даже охотнее, чем любовь, обожание, смирение. Последний, маленький шаг, и я открываю рот шире, касаюсь его языком. Нет ласки, удовольствия, желания, лишь потребность в свободе, давящая стойкое отвращение. Я делаю то, что должна, а живот скручивает едва ли не до тошноты от его запаха, вкуса кожи. Пальцы крепче сжимают волосы, свободная ладонь вновь пережимает горло, и он двигается сам, как ему нужно. Разглядывает мое лицо, наполовину обнаженное тело. Отстраняется, и я осторожно выдыхаю, пытаясь скрыть облегчение. Рано.       Щеку обжигает ударом. Перекрывая мой вскрик, его ладонь вновь давит на горло. Он тянет меня вверх, ближе к своему лицу. Дыхание на миг опаляет губы, глаза режут гневом, встречая мой взгляд. Тряхнув, Марк толкает меня в сторону кровати. Я падаю на постель, зацепившись коленкой о каркас кровати. Затаиваю дыхание, прислушиваясь к шелесту одежды за спиной. Руки грубо хватают за талию, приподнимая меня. Торопливо становлюсь на колени. Он толкает ногу в сторону, давит ладонью между лопаток, вынуждая прижаться грудью к кровати. Постель заглушает крик.       Больно, отвратительно. Зажимая пальцами покрывало, закусываю ткань. Терплю, пока он вбивается в меня, направляя мои бедра себе навстречу. Ягодицу обжигает ударом, снова. Кожи вдруг касается полоска ремня. Новый удар выбивает крик. Сжимаюсь от боли, а он бьет, пересекая ремнем поясницу. Пальцы хватают за волосы на затылке, приподнимая меня. Ремень оплетает шею, и его рука зажимает концы, тянет меня вплотную к нему. Свободная рука обхватывает талию.       — Какая ты бесполезная. Даже лаской порадовать не можешь… — шипит мне на ухо. — Придушу, дрянь, если опять фокус выкинешь…       Оскорбления льются вместе с тяжелыми вдохами, смешиваются с моими вскриками, беспомощным скулением. Каждое резкое движение пронзает тело дрожью, ремень впивается в кожу, лишая воздуха. Его дыхание режет по щеке, прикушенным губам. Хлесткий удар выбивает вскрик. Пальцы ослабляют ремень. Отпихивая меня, тронув бедро, Марк отпускает ремень. Я поваливаюсь на постель и подтягиваю ноги к груди. Боль наполняет тело. Физическая и моральная. Заглушаю крик, прикусив покрывало.       Так будет снова и снова, пока я не получу свободу. Пока не выдеру ее сама, не пробьюсь. Пока не отравлю его жизнь так же, как он мою.