Шаг в пропасть

      Я словно бы теряю способность ко всему. Ярис замирает в дверях, опустив голову, а я даже не пытаюсь прикрыться. Во мне нет стыда, смущения — только боль.       — Марк приказал отвезти вас в больницу, — тихо говорит начальник охраны, не поднимая головы.       Усмехаюсь со всей горечью, что вспыхивает в замершей на время душе. Щеки холодят слезы. Я судорожно выдыхаю, боясь с болью. Снова усмехаюсь собственной неспособности говорить. Качаю головой.       — Вам необходимо это, — твёрдо заявляет мужчина. — Принести вам воды? Помочь пройти до ванной?       Он смотрит на меня лишь для того, чтобы увидеть реакцию. Но я не хочу реагировать, ничего не хочу. Только смерти. Или...       — Все-таки принесу воды.       Ярис отступает, не оставляя возможности возразить.       Прикрывая тяжёлые веки, опускаю голову обратно на постель. Под щекой ощущаю влагу, резкий запах рвоты. К горлу подкатывает ком, и я чуть подвигаюсь. Тихие шаги, замирающие за дверью, не дают окунуться в мысли, призывают напрячься.       Шаги Яриса осторожны, будто он не желает тревожить меня лишними звуками. Я слежу взглядом за ним, когда он проходит к стулу и захватывает халат по пути к кровати. Отставляет стакан на тумбу и бережно касается моих плеч, поднимает, мягко придержав безвольную голову. Шелковистая ткань холодит кожу, струится по телу нежно, лаская, вопреки глухой боли. Ярис, придерживая меня, подаёт воду, сам прислоняет стекло к губам и мягко тянет меня за волосы, принуждая пить.       Несколько капель стекают по шее, прежде чем я делаю первый глоток. Он приносит боль и легкое облегчение. Прохлада и чистота воды ласково скользит по языку, скатывается в горло, смывая горечь и кислоту. Я глотаю жаднее, сопротивляясь комку боли в глотке.       — Извините, мне нужно будет отнести вас в ванную.       Взглянув на него, слабо киваю. Ярис приобнимает меня, помогая подняться с кровати. Я, как могу, цепляюсь за него пальцами. Начальник охраны старается не касаться моей кожи, держит бережно, не прижимая к себе. В ванной комнате опускает на ноги.       — Извините, мне нужно будет присматривать за вам каждые две-три минуты. Я могу оставить вас одну, если вы трезво пообещаете не причинять себе вреда.       Новый взгляд полон вспыхнувшей ярости. Ярис в ответ стискивает челюсти, отводит взгляд, кивая. Уходит торопливо, тихо прикрыв за собой дверь. Я же вновь смотрю на душевую кабину.       Я ощущаю грязь на своём теле, ощущаю его запах. И хочу это смыть, содрать вместе с кожей. Хоть ноги не держат и руки едва слушаются, скидываю халат и делаю маленький шажок в кабину. Сразу опускаюсь на плитку и тянусь к крану. Вода с шипением ударяет по макушке, окатывая меня холодом. Писк звучит глухо и жалобно. Я обнимаю себя за плечи, вонзая ногти в кожу.       Тело постепенно привыкает к холоду, почти не дрожит. Судороги, цеплявшиеся липкими лапками за сердце и желудок, отступают. Дыхание выравнивается. Только боль не утихает, тихо пульсируя внизу живота, между ягодиц, в горле. Стоит закрыть глаза — всплывают воспоминания. Хрипы Марка, жёсткие толчки, его пальцы, грубо пережимающие руки, шею, бедра... Его запах, словно бы въевшийся в кожу, следы спермы, вкус... Снова мутит, и я отчаянно ловлю ртом воздух. Вдох-выдох, вдох-выдох... Медленнее, спасаясь от рвоты и истерики.       — Василиса? Нам пора. Помочь вам?       Вздрогнув от его голоса, медленно качаю головой. Тянусь к крану, выключая воду.       — Дайте знать, если понадобится моя помощь.       Послушно киваю, слабо вникая в смысл его слов. Ярис снова отступает, а я не спешу. Бездумно оглядываю комнату, слабыми пальцами цепляюсь за створки душевой кабинки. Не сумев встать на ноги, ползу на коленях. Опять ищу опору, хватаясь за раковину, всё-таки поднимаюсь на ноги. Кутаюсь в полотенце.       Нежное касание мягкой махры отзывается дрожью. Закрываю глаза, вспоминая, как совсем недавно меня касался Фэш, укрыв ладони полотенцем, промакивал кожу от влаги и оставлял лёгкие поцелуи. Теперь невесомые следы его губ отзываются болью внутри. Каждый поцелуй, ласковое касание кажутся чем-то неправильным рядом с жестокой реальностью. Ярис неизменно караулит меня, пока одеваюсь, отводит в машину, присматривает через зеркало, пока едем. Я прикрываю на время глаза, прислоняюсь лбом к стеклу, будто бы его прохлада избавит от боли. Снова и снова вижу отрывки прошедшего дня, ночи. Воспоминания въедаются в память, словно отпечатываются на сетчатке, бродят под кожей, вызывая острое желание расцарапать ее.       Меня заводят в какой-то медицинский центр. Ярис разговаривает с персоналом, поглядывая, часто кивая в мою сторону. Я смирно стою рядом, цепляясь пальцами за ткань худи, ловлю лишь обрывки разговоров.       Вокруг раздражающе светло и стерильно, упорядоченно и монотонно звучат голоса, шаги, шелест. Мне все больше хочется спрятаться, уйти отсюда. Уйти без цели, в никуда. Брести, пока ноги не перестанут держать, а потом упасть и больше не подниматься, не открывать глаз, не прислушиваться, не ощущать ничего.       Доктор осматривает меня долго, тщательно. Вначале я вздрагиваю от касаний, рефлекторно втягиваю живот, дергаюсь в сторону. Он тихо дает указания, говорит четко и размеренно, но я почти не слушаю. Ему приходится самому приподнимать мне голову, чтобы осмотреть лицо, тянуть за руку или ногу, разворачивать меня спиной к свету.       За первым идет второй. Снова приходится раздеваться. Но теперь от меня ничего не требуют. Женщина средних лет все время, что я вожусь со штанами и трусами, наблюдает за мной поверх очков. Так же изучающе вглядывается в лицо, когда осматривает меня на кресле. Она как будто сопоставляет нанесенный ущерб с выражением моего лица. Спрашивает лишь детали, необходимые для освидетельствования.       Хождения по врачам кажутся бесконечными. Лица докторов и остального медперсонала смешиваются в голове, путаются, сливаются в общую массу черт, выражений. Голоса зудят в ушах тем же беспорядочным бормотанием без различий в интонациях и словах. Когда пребывание в этих стенах кажется уже невыносимым, Ярис выводит меня на свежий воздух. Ему приходится встряхнуть меня, чтобы я обратила на него внимание.       — Вам нужно время, чтобы подышать? Может, пройтись? — наверняка повторяет свой вопрос он.       Я заторможенно киваю, не сразу вникая в суть слов. Ярис отступает, как бы давая мне свободу. Не осматриваясь, делаю маленький шаг вперед. Еще один. Раз за разом, глядя только на свои кроссовки, не вслушиваясь, не реагируя. Пока меня не перехватывают, придерживая за плечи. Ярис отводит меня от края дороги и подталкивает к машине.       Дорога сливается в очередной поток похожих картинок и звуков. Кажется, я засыпаю на короткий миг, вплетающийся в общий фон происходящего. Даже путь от автомобиля к квартире грозит слиться в невнятную череду мелких событий, но крик выдергивает меня из вакуума, неожиданно вбиваясь стрелой в мозг. Передо мной тут же вырастает Ярис.       — С дороги! Ты... — яростно шипит на него знакомый девичий голос.       — Мне сказано никого не пускать. Лучше не создавайте шум и дайте нам спокойно пройти, — размеренно произносит начальник охраны и прикладывает магнит к домофону. — Василиса, проходите в подъезд.       — Вот еще! Не со мной, проклятый ты!.. Прочь!       — Не думаю, что вам нужны проблемы с охраной.       — Это у тебя будут проблемы, если не дашь нам поговорить!       — Я согласую с господином Ляхтичем возможность встречи и приглашу вас в случае одобрения.       — Тебе сейчас такое одобрение будет!       Захарра наверняка готова броситься на Яриса с кулаками, но он отступает, умело оттесняя меня в подъезд. Я не успеваю воспротивиться, как дверь за нами закрывается, заглушая слоями металла крики подруги. Ее появление будто бы включает меня, но мозг, еще не очнувшись, противиться быстро реагировать на происходящее.       — Почему мы не можем поговорить? — спрашиваю едва слышно.       Лишь первые буквы звучат твердо, пока дыхание не перехватывает от дискомфорта, заглушая голос. Я с досадой выдыхаю, сглатываю, перетерпливая миг глухой, пульсирующей боли. Касаюсь шеи, которую так долго изучал один из врачей.       — Марк запретил всяческие контакты. Я попробую договориться, если для вас это важно.       Я поспешно, неосознанно киваю, с мольбой взглядываю на мужчину. Он вынимает из кармана телефон. Мы останавливаемся у лифта, пока Ярис набирает номер. Когда гудки обрываются голосом Марка, отступаю. Не хочу слышать его даже невнятно, в искажении телефонного звонка.       Ярис проводит Захарру на кухню, где до этого оставляет меня. Хотевшая было кинуться к подруге, теперь не могу обернуться.       — Василиса!       Я не сдерживаю болезненного хрипа, когда она крепко обнимает меня. Руки вокруг талии тут же слабеют. Захарра касается моих плеч, будто собираясь повернуть меня.       — Что такое? Тебе больно? — шепчет она озабоченно. — Фэш места себе не находит. Еле уговорила его остаться в офисе и сама поехала к тебе...       Подруга замолкает, увидев мое лицо. Ее рьяные попытки взглянуть на меня заканчиваются смесью сочувствия и боли на миловидном лице. Обычно бойкая, Захарра мягко касается моих ладоней, осторожно тянет к себе, вынуждая повернуться полностью.       — Он... Василиса, это... Он только бил или?..       Открываю было рот, но так и молчу. Качаю головой. Выглядит неопределенно, но я не в силах сказать о произошедшем вслух. Захарра качает головой, отводит глаза, наполнившиеся слезами. Ее губы дрожат, беззвучно выражая эмоции. Пальцы мягко выводят круги на моих кистях, успокаивая не то меня, не то ее саму.       — Расскажешь? — спрашивает робко, словно не уверенная, что я стану говорить.       Я вновь качаю головой. Усмехаюсь с собственной неспособности хорошо говорить. Случайность или намеренная издевка от Марка? Как бы там ни было, он лишает меня твердого голоса на пару-тройку дней.       — Ладно, — Захарра понимающе кивает и неловко оглядывает кухню. — Может, заварить чай? У тебя есть ромашка или мелисса? Диана говорит, они хорошо успокаивают. Если нет, я спущусь в магазин и куплю, возьму чего-то сладенького, если ты хочешь. Или дать тебе побыть одной?       Она растерянно смотрит на меня, не зная, куда деть себя и как быть со мной. Я сама не знаю. Хочу остаться одна, как было в прошлые разы, но рядом с ней... Ее теплые ладошки дарят мне толику покоя, ее глаза, хоть и выражают растерянность, излучают привычное тепло, жизнь. От нее веет теплом, покоем, иллюзорной идиллией, в которой мне нет места. Но сейчас так хочется дотянуться до нее, хоть на миг окунуться в нее. Как прежде было с Фэшем.       За чайным набором спускается Ярис, маячивший все это время в гостиной. Захарра, полностью удовлетворенная его уходом, отводит меня на диван. Усадив рядом с собой, неловко обнимает.       — Этот, — она кивает на закрывшуюся недавно дверь, — давит на тебя? Мы можем сбежать, пока его нет.       Снова качаю головой. Бежать я сейчас не готова, хоть это может быть необходимым.       — Почему ты почти не говоришь? Он повредил тебе связки или... не знаю...       — Горло болит, — признаюсь очень тихо.       Почему-то открывать рот перед доктором мне было комфортнее, чем говорить об этом Захарре. Я словно бы подталкиваю ее к пониманию, что здесь происходило... что он делал со мной. Я не хочу, чтобы об этом знали. Лучше умру и унесу все это с собой в могилу, но не стану говорить. Не хочу, чтобы она знала о моей слабости, о моем унижении... Если она расскажет что-то Фэшу...       Все тело пробивает ознобом, и я съеживаюсь под боком Захарры. Пытаюсь спрятаться от мысли, что Фэш обо всем узнает. Он наверняка разозлится. На меня. Я стану отвратительной для него. Он будет теперь смотреть на меня так же, как Марк: с яростью и отвращением, с пониманием, что другой касался меня...       — Не говори никому... ни о чем, — шепчу с мольбой, закрываясь руками.       — Почему? Наоборот... Звучит паршиво, но это хороший шанс наказать Ляхтича. Давай поедем в полицию, в больницу, зафиксируем все, подадим заявление. Это шанс, Василиса! Сейчас же...       — Я была уже. С Ярисом.       — Подожди. Он сам отвез тебя или очередное поручение?       — Не помню. Я была в больнице.       Захарра, разглядывая мое лицо, хмурится. Непонимающе качает головой. Размышления бродят по ее лицу, пока не щелкает дверной замок. По шелесту пакета понимаю, что вернулся Ярис.       Чай и торт едва лезут в горло. Я ем по-чуть-чуть, больше оставляя на тарелке мешанины, чем отправляя сладости в рот. Захарра рядом так же не пышет привычным для нее аппетитом. Ее лицо мрачно, как часто у Фэша. Она ярко напоминает о нем, не говоря ни слова, и вызывает во мне мучительное чувство вины. Вспоминая вчерашний день, думаю, как могла предотвратить все.       Захарра задерживается на несколько часов, пока не возвращается Марк. Все еще пытается уговорить меня сбежать, но после нескольких попыток сдается и просто остается рядом. Снова уводит меня в гостиную и укладывает к себе на колени. Я прошу ее рассказать о их помолвке с Мааром, и она сдается, в красках описывает недавний вечер. Вслушиваясь в ее счастливый голос, прикрываю глаза. Ее пальцы мягко перебирают волосы, успокаивая повторяющимися движениями.       Наружу пробивается боль. Я не сдерживаю слез, вновь и вновь прокручивая в голове те события, мешающиеся с счастливыми мгновениями рядом с Фэшем. Захарра обнимает меня, и я не противлюсь, несмотря на боль от ударов, сама крепко стискиваю ее руками, цепляюсь пальцами за рубашку. Так же отчаянно хватаюсь за иллюзию покоя и принятия. Корю себя за то, что не решилась остаться с Фэшем.       Стук двери оповещает о приходе Марка. Мы с Захаррой подскакиваем одновременно. Супруг появляется в дверях гостиной, ищет меня взглядом, но не успевает найти.       — Ты!.. Ублюдочное отродье... Сука!..       Захарра молнией кидается на него. Метко бьёт по лицу, собирается толкнуть. Пропустив удар, второй успевает предотвратить. Сам хватает её за руки и отпихивает, скривив в отвращении губы. Я тут же бросаюсь к Захарре, едва устоявшей на ногах.       — Проваливай, твоё время вышло, — грубо выплевывает в её сторону Марк. — А ты...       Острый взгляд находит меня. Я нахожу в себе силы ответить на его взгляд. Вместе со страхом в душе разгорается гнев.       — Нужно поговорить. Жди меня в кабинете.       — Я не хочу, — коротко и твердо, преодолевая дискомфорт, выговариваю я.       — Я не спрашивал твоих желаний.       — Заткнись, ублюдок, — шипит на него Захарра. — Она никуда с тобой не пойдет и здесь не останется.       — Ярис, вышвырни ее.       Захарра презрительно фыркает. Отступает ко мне, закрывая собой.       — Можешь выгнать, так же избить. Но я вернусь и не одна, еще подкреплю бумажкой о нанесении телесных. Я не буду молчать.       Марк с презрением кривит губы. Кивает подошедшему Ярису, и начальник охраны берется за плечо девушки. Захарра выдергивает руку из его пальцев, бросает взгляд на Марка, затем смотрит на меня. Глаза цвета кофе полны праведным гневом и решимостью. Новый взгляд достается Ярису, и Захарра сама, гордо вздернув подбородок, идет прочь из квартиры. Ярис неторопливо следует за ней, оставляя меня наедине с мужем.       Марк делает шаг вперед — я отступаю. Тонкие губы изгибаются в насмешке, глаза трогает блеск предвкушения.       — Проблемы со слухом или памятью? В кабинет, живо, — вкрадчиво произносит он, с изощренным удовольствием следя за мною.       Этот взгляд помнится мне слишком хорошо. Несколько лет назад он скользил по моему телу, так же внимательно и удовлетворенно рассматривая следы от ремня и веревки, синяки и царапины. Возможно, этот унизительный осмотр ждет меня и сейчас.       Во мне нет сил на новые пытки. Я не двигаюсь с места, в моем взгляде наверняка читается отвращение. Марк надвигается на меня, и я, занеся ногу для отступления, заставляю себя замереть. Вновь поднимаю на миг глаза, смотрю на него, давая чувствам свободно бродить в душе, отражаться во взгляде. Пусть видит мои страх и гнев, мои презрение и отчаяние.       — Как тебе падение? Больно, не правда ли? Ты наверняка поверила, что будешь со своим маленьким ублюдком, что он защитит тебя и вытянет из очередной грязи. Но где он в итоге?       Марк усмехается, вглядываясь в мое лицо. Надвигается на меня, щекотнув прохладным дыханием скулу. И без того тихие слова теперь звучат у самого уха, пытаясь залезть мне под кожу, вспороть вены, раздавить кости.       — Ему плевать на тебя, особенно теперь. Кому нужна поломанная игрушка? Ты была интересна ему лишь потому, что принадлежишь мне. Есть такие люди — им нравится играть с чужими игрушками, их это заводит. Но, стоит этой игрушке сломаться, — азарт пропадает. Вот такая вот суровая правда жизни.       — Ложь.       Он вскрывает мои страхи и опасения, но я смотрю на него твердо. Вспоминаю тепло рук Фэша, его тихий смех у моей шеи, и меня окутывает зыбким теплом, спасая от резких слов. Марк смеется, так же тихо, но с издевкой.       — Влюбленная идиотка, — хмыкает он, отступая.       Хлесткий удар обжигает щеку. Его смех заглушает невнятный вскрик. Перехватывая мою руку, потянувшуюся к саднящей щеке, Марк дергает меня на себя. Я впечатываюсь в него, не устояв на ногах. Сразу хочу отстраниться, но он хватает меня за лицо, грубо стискивает пальцами подбородок и щеки.       — Мне плевать на твои нежные чувства к этому щенку. Можешь любить его, плакаться ночами в подушку, думать о нем, пока я трахаю тебя, но ты не приблизишься к нему. Будешь рядом со мной, как верная собачонка...       — Нет, — выдохнув с яростью, дергаю головой.       Пальцы сжимаются сильнее, ногти впиваются в кожу.       — Ярис не просто так протащил тебя по всем экспертам. Теперь, если приблизишься к Драгоцию, в полицию попадет бумажка с заявлением на его имя, подкрепленная описанием всех твоих увечий. Ты же не хочешь, чтобы он сел за изнасилование? На зоне не жалуют насильников, так что ему будет вдвойне плохо.       — Но он...       — Мне хватит влияния и денег, чтобы посадить его за решетку. Помни об этом, женушка, когда захочешь увидеться с ним. Тебе решать, жить ли ему спокойно или терпеть унижения. Кому, как не тебе, знать тяжесть физических надругательств. Так что позаботься о любимом, побудь паинькой рядом со мной. Будешь послушной — избежишь новых наказаний и боли. Правила, как всегда, до банального просты.       — Можно мне с ним...       — Поговорить? Нет, конечно. С этой минуты никаких встреч. Даже за попытку заявление будет ждать рассмотрения следователя.       — Но он...       — Думаешь, попытается? — Марк насмешливо фыркает. — Наивная дура. О чужих поломанных игрушках не думают, помнишь? О них забывают и идут на поиски новых.       Хватка слабеет, и я тут же пытаюсь освободиться, резко мотнув головой. Марк не пускает меня. На миг снова сдавливает челюсть и опять уменьшает напор. Прохладные пальцы с обманчивой нежностью очерчивают челюсть, задевают нижнюю губу. Я дергаю головой, но не могу отступить: вторая рука все так же удерживает меня рядом с ним.       — На этом закончим наш разговор. Надеюсь на твою рассудительность. Теперь я хочу поужинать с тобой. Устрой мне теплый прием, женушка, как ты умеешь. И сними уже эти тряпки. Я хочу видеть твое тело.       — Нет.       — Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому, сама знаешь. А сейчас лучше не усугублять, на тебе и так живого места нет. Не провоцируй меня на грубость.       Я не меняю своего упрямства. Смотрю всё также твердо, не скрывая презрения. Марка, кажется, это только удовлетворяет. Он усмехается, снова тревожит искусанные губы касанием. Его осторожность пробуждает гнев и отвращение. Я отодвигаюсь от его кисти, смотрю предупреждающе, готовая укусить. Марк тихо смеется, склоняет голову набок, вглядываясь в мое лицо с самым оживленным интересом.       — Я стал забывать, что ты когда-то была строптивой. Но сейчас ты зря будишь во мне азарт. Или тебе так нравится испытывать боль и унижение?       Наткнувшись на неизменно презрительный взгляд, Марк весело фыркает.       — Даю тебе несколько минут, чтобы привести себя в порядок и избавиться от упрямства. Иди в спальню.       Наградив его еще одним ненавидящим взглядом, торопливо обхожу мужа и ухожу.       Действительно в спальню. Но пройти дальше порога не могу. Включаю свет и оглядываю мебель, стены. Здесь все, кажется, пропитано моими криками, болью. Мне невыносимо быть здесь. Невыносимо засыпать на этой кровати, открывать шкаф, забитый одеждой, купленной на его деньги; сидеть за трюмо. Забытая, заглушенная мною же ненависть прошедших лет подпитывает ярость и отвращение.       Я решительно иду к окну. Дергаю в сторону тюль и открываю форточку. Торопливо, на ощупь, выдавливаю москитную сетку и высовываюсь в окно. Сырой прохладный воздух обдает кожу, приятно освежает, замирая мурашками на спине и плечах. Глубоко дыша этой прохладой, отчего-то напоминающей запах свободы, вспоминаю недавний вечер, закат у реки... Обнимаю себя за плечи, ощутив резкую нужду в руках Фэша. Дрожь снова тревожит кожу, не то от холода, не то от ярких воспоминаний о его теплых объятиях, о его запахе...       За окном уже вечер. Темный, если бы не яркое освещение города. Я смотрю на соседние дома, здания, дороги и дворики под ногами. Усмехаюсь мимолетной мысли. Руки вдруг обретают силу, твердость движений от этой мысли.       Я подтягиваюсь на руках и забираюсь на подоконник коленями, подвигаю вплотную к проему. Прохладный воздух охватывает почти все тело, вызывает дрожь и небывалый восторг. Пальцы подрагивают в нерешительности, все еще цепляясь за раму. Хватаюсь на миг крепче, подаваясь вперед, навстречу прохладе и пустоте.       — Совсем сдурела? Идиотка больная!..       Живот передавливает резинкой натянувшейся ткани. Колени прокатываются по подоконнику, но ноги не находят опоры. Чужие руки, грубо перехватывают талию и плечи.       — Пусти...       Я смотрю на темнеющий проем с отчаянием и досадой. Но не сопротивляюсь, безвольно повисаю в руках Марка.