Будни Вонголы

      Тсуна почувствовал себя рыбой, выброшенной на влажный прибрежный песок, когда Гокудера огорошил его желанием рассказать об их отношениях Нане. Это было настолько неожиданно, что первые несколько минут Савада ничего не мог сказать и лишь как-то отстранённо ощущал, что Хаято взволнованно потряхивает его за плечи и спрашивает, что не так.       Прошло уже два дня, Хранитель Урагана отсутствовал в поместье с самого утра, а Тсуна все никак не мог избавиться от навязчивых размышлений на эту осточертевшую тему. Он сидел на подоконнике в своем кабинете, подперев подбородок кулаком и устремив задумчивый взгляд вдаль, и пытался решить возникшую проблему с наименьшими потерями. Почему-то Боссу Вонголы казалось, что его родная мать, которая не меньше других женщин хочет нянчить внуков, не оценит однополую связь с человеком, которого до этого считала лучшим другом своего сына. С другой стороны был Гокудера. Савада помнил его взгляд, полный надежды и такой сильной любви к своему Небу, что отказать было нереально. И, тем не менее, именно это он и собирался сделать.       На столе пылился ноутбук с накопившейся за три дня работой. Тсунаеши не прикасался к нему и не заряжал, не понимая, откуда взялось такое резкое отвращение к обыкновенным документам. Ну, все-таки он мог позволить себе немного полениться, да и не так серьёзно это было.       В поместье Вонголы стояла абсолютная тишина. Учитывая то, что почти все Хранители были в сборе — это казалось чем-то необыкновенным. Дечимо спрыгнул с подоконника, резко задернул шторы и завел руки за спину, сцепляя пальцы в замок. Вышагивая по просторному кабинету и наматывая круги вокруг стола, Тсуна заметил краем глаза огромный чёрный джип, подъезжающий к особняку. Единственным, кто из всей семьи выбрал такой заметный автомобиль, был Гокудера. Остальные ограничились компактными машинками, Ямамото своей не имел и пользовался помощью Реохея, а о Мукуро и вовсе ничего не было известно. Ламбо, как самый младший из всех — с Конфликта Колец прошло всего четыре года — жил в Намимори вместе с Наной. Телёнку исполнилось всего девять лет, и большую часть его времени занимала школа, а вмешивать столь юного человека в дела мафиозной семьи было слишком опасно.       Завершив очередной круг по кабинету, Савада остановился в двух метрах напротив двери и скрестил руки на груди. Приглушённый топот где-то в коридоре ясно намекал на то, что Гокудера наконец-то вернулся домой, как обычно, не дожидаясь ужина, перехватил какое-нибудь яблоко на кухне и поспешил к своему Боссу. Так происходило довольно часто, а последовательность действий почти не менялась, и только иногда, если случалось что-то действительно важное, Ураган сразу бежал к нему.       Дверь распахнулась, а развеселённый и раскрасневшийся Гокудера ворвался в кабинет, помахивая каким-то непонятным объектом, издалека напоминающим букет белых цветов. Хаято нагло воспользовался заминкой Босса, не привыкшего видеть его пьяным, и с такой прытью сгрёб в тесные объятия, что, казалось, задушить хотел. Тсуна, не пискнув, робко вытянул руки, положил их на широкие плечи Хранителя и уткнулся носом в шею, вдыхая приятный аромат из смеси сладкого парфюма и алкоголя. — Где ты пропадал? Я по тебе соскучился… — темноволосый прикрыл глаза, наслаждаясь близостью с любимым человеком, но уже через несколько секунд Хаято сам отстранился. — Моё Небо… Дечимо… — прошептал он в ответ, медленно сползая на пол. Губы итальянца были растянуты в счастливой улыбке, язык немного заплетался, но Тсуна в очередной раз убедился в том, что даже так Гокудера выглядит чертовски соблазнительно. А Хранитель тем временем рылся в своих карманах, пытаясь что-то отыскать и совершенно не стесняясь того, что стоит на коленях. Наконец, он просиял и извлёк бархатную коробочку. Улыбка на его лице стала еще радостнее, а по щекам сбежали мелкие слезинки. — Дечимо, я хочу быть с тобой всю жизнь, я хочу сделать тебя счастливым, я хочу, чтобы ты мог называть меня своим мужем. Давай объявим о помолвке? — Хаято… — невнятно прошептав имя возлюбленного, Савада прижал его к себе. Гокудера тепло задышал в его живот и сам приобнял за бёдра. Тот вихрь эмоций, который вызывал в нём дрожащий голос Тсуны, нельзя было сравнить ни с чем. Подрывник буквально ощутил себя самым счастливым человеком. — И давай всё-таки расскажем Нане? Я очень хочу, чтобы она знала, насколько сильно я люблю тебя, — попросил Хранитель, подняв взгляд выше. Его руки были горячими и вспотели, Савада чувствовал это через ткань рубашки. Слово «нет» прямо сейчас было равносильно ножу, а Тсуне предстояло вонзить его в доверчиво подставленную спину того, кто оберегал от всех бед. — Я не хочу ей рассказывать, — измученно выдавил из себя Тсунаеши, отвернулся и сжал губы в тонкую полоску, чувствуя себя гадким предателем. Он любил Гокудеру так сильно, что это нельзя было выразить в словах, но переживал за свою мать не меньше.       Подрывник изменился в лице. Он нахмурился, нижнее веко левого глаза чуть дёрнулось, и, чтобы не выругаться, стиснул зубы и шумно втянул воздух через нос. — Возьми, прошу. — Хаято медленно поднялся, вложил коробочку в ладонь Босса и быстро ушёл прочь. Букет белоснежных цветов остался валяться на полу.

***

      Крепко приложившись к полупустой бутылке вина, Хаято сделал глубокий глоток и шумно вздохнул. На душе скребли кошки, вторая бутылка уходила вхолостую, но лучше не становилось. В мыслях маячило единственное желание — пойти наперекор Дечимо, признаться его матери самостоятельно, и будь, что будет. Ну почему у него была такая уверенность, что Нана всё поймет, и почему у Тсуны её не было? Хаято горько ухмыльнулся, снова заглотнул немного кислого алкоголя, прополоскал рот и выплюнул на асфальт.       Дом Наны Савады стоял перед ним. В комнате, где раньше жил Тсуна, свет не горел. После того, как на совершеннолетие Босса они выкупили старый Вонгольский особняк и перебрались туда всей семьёй, Ламбо занял комнату Тсунаеши. И, в принципе, всех это устраивало. Было уже десять часов вечера, заваливаться в чужой дом было бы верхом наглости, но подрывник подумал об этом, лишь когда зажал дверной звонок и держал, пока перед ним не появилась мама Тсуны. Он не видел её больше года, и теперь хрупкая женщина едва доставала до его плеча. — Ой, Гокудера-кун, это ты? Так поздно? Что-то случилось? — женщина завалила лучшего друга своего сына вопросами, тревожно рассматривая его лицо. Итальянец слегка покачивался из-за обильного количества спиртного, сознание помутилось, а речь и вовсе была почти бессвязной. — Нана… Мама! — он упал перед ней на колени, почему-то рассудив, что, если младший Савада за этот трюк еле-еле согласился кольцо взять, то старшая точно даст разрешение на руку, так сказать, и сердце. Проглатывая слоги, иногда забывая дышать и кашляя, Хаято продолжил: — Мы с Вашим сыном… С Тсуной-куном, да… Мы с ним уже давно вместе, понимаете?       Пытаясь осознать, мать Десятого Вонголы нахмурилась, а когда пепельноволосый юноша схватил ее за узкую ладонь и нежно сжал в своих крупных руках, так и вовсе попятилась назад, но Гокудера держал неожиданно крепко. — Я люблю его, люблю, понимаете? Савада-сан, он мне дороже всех, я за него… А он… — не в силах выразить всё многообразие своих чувств — боль, обиду, жажду, доказать преданность и любовь — Гокудера запустил пятерню в волосы и приглушенно застонал сквозь стиснутые зубы, переходя на невнятное бормотание на итальянском. — Люблю… Он Вам говорить не хочет, а я так люблю…       Нана, замерев в ожидании продолжения пьяной речи бывшего одноклассника своего сына, окинула его недоуменным взглядом, пытаясь решить — правда это всё или бредни из-за спиртного, которого было много, судя по большой и почти пустой бутылке, кое-как запихнутой в широкий карман пиджака. Женщина глубоко вздохнула, а Хаято поднял на неё умоляющий взгляд, мечтая либо услышать согласие, либо исчезнуть прямо здесь, на этом самом месте. Но она отвернулась и прокричала куда-то вглубь дома: — Тсуна-кун, подойди сюда! В ответ раздалось сиплое «Иду, мам», а через полминуты Босс Вонголы вышел, придерживаясь стены одной рукой. Судя по его покачивающейся походке и плывущему взгляду, он тоже немало выпил. — Десятый… — по слогам выдавил Хаято, протрезвев за секунду. От мысли о том, как может воспринять это всё его любимый человек, Гокудере резко поплохело. Он покраснел еще сильнее, подорвался с места и отшагнул подальше, смотря то на лицо Тсунаеши, то на его мать. — Простите… Я ослушался Вас и готов понести наказание…       Савада в страхе обернулся к своей маме, сжал руки в кулаки и приготовился ко всему — начиная от гневной истерики и заканчивая побоями. Меньше всего он ждал тёплых и нежных объятий, в которые женщина его и заключила. — Я-то всё думала, о чем ты весь вечер молчишь, а оно вот как… — сказала она негромко, кивнула Гокудере головой и погладила сына по волосам. — Если ты тоже его любишь, то будьте счастливы, это ваш выбор.       Савада-старшая отстранилась, а Тсуна внезапно понял, что где-то в глубине души знал, что всё получится именно так. Мама никогда не осуждала его, а он продолжал бояться, и это было так глупо, что беспричинные слёзы сами брызнули из глаз, и он поскорее уткнулся лицом в грудь любимого мужчины, крепко обняв его за торс.       Гокудера положил руки на плечи Тсунаеши и расслабленно выдохнул. Сердце билось очень часто, от близости Дечимо стало горячо в груди и в паху, но подрывник взглянул на маму Тсуны и улыбнулся ей, шепча слово «Спасибо».       Сопротивляться решению Босса было очень сложно. Хаято рисковал всем, поставил на кон самое дорогое и сорвал огромный куш. И сейчас, обнимая своё Небо тёплой июльской ночью, Гокудера чувствовал себя счастливым до безумия.