Крестная мать

15 мая 2000 года, Нью-Йорк Робин с интересом оглядывался. Раньше ему не приходило в голову посетить театр. Он опоздал к началу первого акта, но у него было три антракта, чтобы рассмотреть великолепную постройку изнутри, и еще три действия впереди, чтобы найти нужную грим-уборную. Мысленно сделав заметку посетить это заведение еще раз, если оно выживет после сегодняшнего вечера, мужчина лениво прогуливался по фойе и прислушивался к чужим разговорам. Один из старейших театров Бродвея, расположенный в западной части 45-й улицы в театральном квартале Манхэттена, сохранил свое первоначальное название – Лицейский. И разглядывая богатый декор интерьера, лепнину на потолке, мотивы полуразвернутых, с надорванными краями свитков, украшенные барельефами своды арок, скульптуры мифологических героев и богов, связанных с различными видами искусств, полихромные вставки, имитирующие золото, Локсли убедился, что театр не зря и не безосновательно включён в Национальный реестр исторических мест США. И, конечно, повсюду встречалась витиеватая, обрамленная орнаментом на вершинах сводов и в самом центре просторного холла буква «L» – эмблема театра. Необарокко и неоренесанс, по утверждениям переговаривающихся невдалеке от мужчины и явно смыслящих в подобных искусствах дам, свободно сплелись и спелись в этом дворце драмы. Его интересовали сложные лабиринты мраморных лестниц и черных ходов. А еще не помешало бы попасть в архив, где когда-то располагалась знаменитая квартира Даниэля Фромана. В аккурат над оркестровой ямой. В апартаментах была дверь, открыв которую, можно было наблюдать действия на сцене с высоты птичьего полета. Архив стал бы идеальным пунктом наблюдения за исполнением плана его работы, а в случае осечки – лучшее место для исправления ошибки. Взгляд его миновал портреты великих людей, выступавших на сцене этого театра, и зацепился за двух переговаривающихся у окна девушек. Хотя они, скорее, спорили, а не мило обсуждали увиденное. Тинкербелл и Регина. Одна в зеленом, другая в черном на фоне насыщенно фиолетовых тяжелых штор. Белокурая головка со слегка вьющимися волосами, собранными наверх, часто кивала. Распущенные темные локоны второй девушки мотались вслед за яростными движениями ее головы. Регина, лицо которой Локсли видел в профиль, точно сердилась. В какой-то момент Тинк положила ладони ей на плечи, успокаивая, но собеседница сбросила ее руки, развернулась и ушла, оставив слегка разочарованную подругу одну. – Добрый вечер, – подойдя к блондинке со спины, поздоровался Робин. Она оглянулась через плечо, и ее лицо осветила улыбка. – Робин! Какая неожиданная встреча! – И какая приятная, – следуя примеру героя спектакля, Робин поднес кисть девушки к губам и коснулся. Она засмеялась, догадываясь, кого он копирует. – Ты любишь театр? – До сих пор я сам не понимал, как сильно его люблю, – он сделал жест рукой, предлагая пройтись. – А ты здесь с Региной?.. – Да. У нее… – Тинк замялась на секунду, – незаконченное дело. Поэтому она немного сердится на меня. Локсли удивленно поднял брови. Девушка пожала плечами. – Она тебе нравится, – довольно улыбнулась его спутница. – Это так очевидно? – Да, Робин, – Тинк смеялась. – Это очевидно. Думаю, она тоже будет рада тебя видеть. Ты сидишь в партере? – мужчина отрицательно помотал головой. – Мы в ложе бенуар, но рядом с нами есть свободное место. – Я с удовольствием его займу, – Локсли не ожидал такого приглашения, но, определенно, оно было ему на руку. Из ложи открывался другой вид на зрительный зал, нежели из амфитеатра, где во время первого действия сидел мужчина. Локсли никак не назвал бы его маленьким: три уровня в царственной фиолетовой обивке кресел, волнистый фиолетовый шатёр, яркое красное пламя стен, пола… Отсюда казалось, позолота блестит еще ярче. Регина появилась только после третьего звонка, когда гасли лампы, у входа в ложу попрощавшись с каким-то грузным мужчиной. Она остолбенела на мгновение, завидев, что теперь сидит между подругой и Локсли, метнула на них два уничтожающих взгляда и молча заняла свое место. От Робина не ускользнули ее напряженность и гнев, который достиг максимальной отметки, как только он склонился к ее уху и прошептал: – Здравствуй, Регина. Еще один смертоносный взгляд на него, даже в темноте зала пылающий адским огнем. На сцене началось новое действо четырех актовой пьесы о Русалке в очень современной интерпретации, но сейчас вора интересовала только девушка, сидящая по правую руку от него. До конца представления еще достаточно времени, чтобы убить двух зайцев. Тинк что-то прошептала подруге на ухо, виновато взглянула на нее, очевидно, от упрека о присутствии Локсли и приложила бинокль к глазам, сосредотачиваясь на актерах и сюжете. Он почти физически чувствовал исходящие от кипящей негодованием соседки волны злости. Но промолчать не мог: – Скучала? Регина дернулась от шепота и чужого теплого дыхания у своего уха, и Локсли поймал ее испуганный взгляд: на мгновение она повернула голову в его сторону. Но принципиально молчала. Мужчина улыбнулся: женские пальцы со всей силы впились в подлокотники. Робин легко подхватил ее ладонь и поднес к губам для поцелуя. Девушка шумно выдохнула, отчего ее грудь так призывно поднялась и опустилась в вырезе платья. Мужчина не отпустил ее руку, продолжая ласкать мягкую ладонь, перебирать ее пальчики будто струны. Действие на сцене потеряло смысл, расплылось в глазах. Эта неторопливая, ненавязчивая, даже вкрадчивая нежность не позволяла ей забрать свою ладонь, загипнотизировала, заморозила гнев и оставила от него легкий пшик. Регина вздрогнула, когда его губы вновь оставили на пальцах невесомый поцелуй. Это пробудило, вернуло в реальность, и ее рука наконец выскользнула из его ладони. – Регина, – мужчина все хотел с ней поговорить. – Смотри спектакль, – резко бросила она в его сторону, стараясь не встретиться с вором глазами. Даже в темноте зала это казалось опасным. – Ладно. Ее спокойствие не продлилось долго. Через пару минут Локсли положил ей руку на колено. Девушка брезгливо ударила его по пальцам, стараясь не привлекать внимание соседей. Не подействовало. Регина повернула голову: мужчина смотрел на сцену даже, казалось, внимательно, и лишь легкая улыбка тронула его губы. – Робин… – зашипела она. Никакой реакции. Его рука продолжала согревать ее коленку, его взор остался сосредоточен на постановке. – Локсли! – она вновь ударила его. И вновь ничего не добилась. Ногтями Регина впилась в мужскую кисть, стараясь причинить максимальную боль. Мгновение, он сжал ее пальцы и перехватил их другой рукой. – Смотри спектакль, – тихо, но отчетливо произнес мужчина. Теперь она оказалась в еще более невыгодном положении, а его горячие пальцы безнаказанно прикасались к бедру, обтянутому тонким кружевом прозрачного чулка. Регина тяжко выдохнула. Она не выдержит такой пытки даже до конца акта, а Тинк не позволит ей уйти раньше времени. Указательный палец Робина вернулся вниз, очертил острую коленку и поднялся по бедру выше. О, боже... Девушке оставалось только сжимать ноги. Она смотрела на сцену, но не видела и не слышала творящегося там. Регине будто заложило уши, и, на миг поддавшись слабости, она закрыла глаза. Хорошо, что никто не видит, как покраснели у нее щеки, словно их облили краской. И как на самом деле она хочет, чтобы он не останавливался сейчас, показал ей, куда может привести их эта вспыхнувшая страсть, хочет продолжения с ним, шанса, несмотря на то, что шанса нет… Ловкие пальцы прокрались еще немного выше, туда, где и так задралось платье, но остановились у края кружева. Регина сглотнула и взглянула на Робина. Со стороны казалось, что мужчина внимательно следит за происходящим на сцене, и, если бы не рука, ласкающая ее ногу, она бы даже поверила в это. Музыка оглушала, но девушка слышала только свое частое, судорожное дыхание. Тепло от мужских пальцев перетекало на ее бедро, и расходилось с кровью по всему телу, мешая дышать и клубясь в паху. Она была уверена, что этот жар нашел трещину и протекает из нее там, куда аккуратными, медленными движениями стремились пальцы мужчины. У нее прежде не возникало таких ярких ощущений. Но и подобных ласк тоже не случалось. Они выбивали все связные мысли из головы и делали ее безвольной, беззащитной перед Локсли. Это, определенно, плохо. Все закончилось внезапно. Занавес закрыл сцену от любопытных глаз, включились лампы, а она даже не успела понять, о чем был второй акт современной «Русалочки». Робин игриво улыбался. Он убрал теплую ладонь, и Регину пронял озноб. Свою руку из его ладони она вырвала сама, одновременно выныривая из оцепенения под любопытным взглядом подруги. – Как вам вторая часть? – поинтересовалась Тинкербелл. – Будь готова! – бросила ей Регина, вскакивая с места и убегая из ложи. – Регина! – два вскрика вслед не достигли цели. Робин переглянулся с Тинк. – Я поищу ее. – Лучше я. Боюсь, у тебя нет пропуска в женскую уборную, – девушка поднялась и, одарив мужчину ободряющей улыбкой, ушла. Помедлив пару мгновений, Локсли тоже покинул ложу. Сейчас, пробираясь сквозь толпу, на ходу извиняясь и выискивая глазами Регину, Робин совсем не считал, что девятьсот двадцать два зрителя – это мало. Это много для нескольких этажей пресловутого театра! Эта масса людей, даже не в полном составе покинувшая зрительный зал, мешала, бесила, закрывала обзор. Он боялся только того, что девушка совсем уйдет из театра, и ему так и не удастся с ней поговорить. Она убегала! Она явно избегала его! А он корил себя за идиотское поведение, за то, что раздразнил непозволительным прикосновением во время спектакля и лишь увеличил ее гнев и желание скрыться. То, как она резко покинула его квартиру в утро после праздника, никак не шло у него из головы. Все так приятно складывалось, а потом вдруг непонятные заявления в пылу женского негодования. Ему нужны были объяснения. И ему нужна была Регина. Ни одна женщина еще так не захватывала его мысли, не говоря уж о желаниях, которые вызывала в теле. А еще она откуда-то знала его тайное имя… Мужчина спешно обследовал три этажа сверху вниз, но нигде не нашел беглянку. На мраморных ступенях толпились зрители, фотографируясь в изысканной обстановке, словно на экскурсии в Букингемском дворце или Версале, и не торопились зайти в зал по второму звонку. Что ж, позже они узнают, что вечер действительно памятный. А Локсли едва не полетел со ступенек, поскользнувшись на гладком камне. Он мысленно чертыхнулся, но поднял глаза и увидел затылок заходящей в ложу Тинкербелл.. Это успокоило. Значит, Регина тоже еще в театре. Остановившись посреди просторного холла, где остались считанные парочки, Робин одернул пиджак. Дабы не привлекать лишнего внимания, направился в сторону мужских уборных. Одна Регина не ушла бы отсюда, в этом мужчина почему-то был уверен, видимо, такой смысл содержала ее последняя брошенная на ходу команда подруге. Если он не найдет ее до третьего звонка, то найдет в ложе. Огибая стену, которая составляла половину окружности зрительного зала, Локсли услышал знакомый смех. Прибавив шагу, он устремился вперед. Несколько мужчин направлялись в противоположную сторону: от уборных к залу. Зазвенел третий звонок, но в этом противном звуке он отчетливо расслышал голос, ее голос, а, вынырнув наконец из-за угла, увидел, как Регина вошла в мужской туалет в сопровождении какого-то грузного типа. Первым желанием было догнать и сомкнуть пальцы на шее этого осла. Но Робин остановился и дал себе время выдохнуть воздух из легких. А потом, тихо ступая и мягко притворив дверь, тоже вошел в уборную. Блестящий кафель слепил белизной и здесь. Справа раковины, слева кабинки, в одной из которых явно кто-то был. Мужской голос что-то невнятно мычал, но так тихо, что слов Локсли разобрать не смог. Его едва не стошнило, когда он представил на миг, что там может происходить. Что, в общем, должно происходить, ибо вариантов не было. Регина… Робин закрыл глаза, сглотнул и, справившись с собой, развернулся. Из кабинки послышались суетливые звуки, а в следующий миг щелкнул замок, и вышла Регина. Вор так и остался стоять вполоборота, пребывая в легком шоке. Девушка увидела его и застыла. Глаза ее расширились. Ее застали врасплох. Она точно не рассчитывала встретить здесь кого-то во время представления. И тем более его. Но, совладав с первым удивлением, Регина аккуратно прикрыла дверь кабинки и подошла к умывальникам, на ходу стягивая черные перчатки и запихивая их в клатч. В том, что раньше на ней не было этой детали гардероба, Локсли был уверен: он практически весь второй акт держал ее ладонь в своей. Она украдкой бросила на него несколько взглядов и открыла воду, чтобы вымыть руки. – Что ты с ним сделала? – мужчина медленно подошел ближе и встал за спиной смывающей с рук мыльную пену Регины. – С кем, с ним? – Ты вошла с мужчиной. – Я вошла сюда, потому что в женский неиссякаемая очередь, – не поднимая глаз, она усмехнулась, а Робин не отрывал взгляд от отражения в зеркале. – После третьего звонка очереди нет нигде, – он положил руки на столешницу по обе стороны от девушки, пресекая ей пути отступления. Откуда-то из глубины сюда долетали голоса солистов и аккомпанемент оркестра. Взгляды сошлись в зеркале. Его – напористый и решительный, и ее – озадаченный и раздосадованный. Регина закусила губу, собираясь с мыслями. Эти голубые глаза гипнотизировали. Под его взглядом в подсвеченном по контуру мелкими лампочками зеркале она не могла даже сглотнуть. Слегка подкрученные мягкие волосы соприкоснулись с мужской щекой, когда брюнетка откинулась назад, вжимаясь спиной в мужской торс и решившись играть роль, выбранную на вечер, до конца. Обольщать – так всех желающих. – Верно, – наконец она прервала затянувшееся молчание. – Лжешь, значит, – руки мужчины согрели теплом прикосновения ее предплечья и плечи, а затем по-хозяйски убрали темные шелковистые локоны в сторону. – Не задавал бы дурацких вопросов, не слышал бы лжи, – она вздрогнула от медленно скользящего по ее шее мужского пальца. – Регина! – Робин резко сжал ее плечи. Она лишь вопросительно подняла брови, оставаясь спокойно-отстраненной. – Не лги мне! Девушка развернулась, высвобождаясь из цепких пальцев, и яростно зашипела: – Кто ты такой, чтобы требовать правду? Чтобы вообще что-то от меня требовать? – рядом с ним она не могла ни играть, ни лгать, ни притворяться. Просто не получалось. – Я не требую. Я прошу поговорить, – нужно было взять себя в руки и действительно поговорить, не наломать дров. Нельзя упустить такой шанс. Нельзя упустить ее. – Поговорили уже! Хватит! – она попыталась отмахнуться и проскользнуть между Локсли и раковиной, но мужчина поймал ее и прижал к столешнице, лишая возможности вырваться. – Робин! Пусти! – удар женских ладошек пришелся по ключицам. – Нам нельзя видеться! – спина быстро затекла, а единственным способом уклониться от лица мужчины было запрокинуть голову назад, что тоже приносило лишь неудобства. Он слишком крепко ее сжал, слишком близко находился тогда, когда никто не должен был ее видеть. – Нельзя видеться? – Локсли помог ей выпрямиться, но не отпустил. Вместо этого он подхватил ее и посадил на мрамор между раковинами, соединяя тонкие кисти за спиной и всматриваясь в лицо Регины, выдавшей это внезапное признание. Она не отводила глаз, она прожигала вора взглядом, а ему казалось, что еще немного и у него получится разгадать эту тайну за семью печатями. Может, он бы отпустил ее, не удерживать же силой женщину, которой ты не нравишься. Хотя, судя по ночи их знакомства, это было не так… Вот только откуда-то она знала его «лесное» прозвище, а это представляло опасность. – Дай угадаю: ты лесбиянка, поэтому на ярмарку пришла с подругой… Но тогда она не оставила бы нас танцевать одних, и ты не целовалась бы со мной полночи с таким рвением, – девушка округлила глаза от подобных предположений. А Локсли изобразил задумчивость и продолжил: – Этот вариант не годится… Тогда… Ты охотишься на состоятельных мужчин, но я тебе не подхожу, и поэтому ты вырядилась сегодня как проститутка? – это было явным преувеличением, выглядела Регина соблазнительно, сногсшибательно в маленьком черном платье, обтянувшем ее юное тело, но никак не пошло. Однако все методы шли в ход, чтобы довести ее до точки кипения и вывести на чистую воду. И по тому, как она попыталась высвободить руки, несомненно, чтобы дать ему пощечину, мужчина понял, что к цели он близко. – Ты замужем, и я был развлечением на один вечер? Но тогда не хватает кольца на пальце, и ночь надо считать неудачной… – Ты забываешься! – женское запястье выскользнуло из браслета пальцев Локсли, и с самодовольством Регина продемонстрировала ему невесть откуда взявшуюся у нее обручалку. – Блефуешь, – без запинки констатировал Робин. И не дав ей вставить больше ни слова, продолжил: – Боишься мужчин? Или одного конкретного? – К чему ты клонишь, Локсли? – их лица находились на одном уровне и слишком близко, мужчина почти перестал ее удерживать, но убежать она бы и не смогла. Лазурь мужских глаз не позволяла об этом думать, напротив, напоминала о выпитой с ним текиле, о перце, о танцах, о… – Ты боишься меня. Напряжена, – мужчина аккуратно обвил ее талию одной рукой, почувствовал, как вздрогнула от этого Регина, и, склонившись к ее уху, тихо шепнул: – В этом виновато мое имя?.. Девушка закрыла глаза. Его теплая ладонь не двигалась на ее спине, но тепло от нее все равно волнами расходилось по телу. А по обнаженным плечам пробежали мурашки. Что ж, ей нравился этот мужчина, ей льстило его внимание, ей хотелось разделить с ним свое время, но… – Ты сорвал мне операцию двадцать седьмого апреля, – дрожащим голосом наконец ответила она и посмотрела на него. Робина поразили эти потемневшие глаза, а может, показалось в слишком ярком искусственном освещении. – И я хочу тебя убить, – последнее слово растворилось где-то у самого его уха и завибрировало в установившейся тишине: вдалеке на сцене тоже все замолкло на какие-то мгновенья. – По-моему, ты хочешь совсем другого, – Робин, продолжая обнимать ее одной рукой, второй взял женщину за подбородок, не позволяя отвести взгляд. – Чего же? – она с трудом сглотнула и продолжала глядеть в его лицо, чувствуя осторожную, нежную ласку пальцев на щеке и дыхание на своих губах. – Это. Прикосновение стало внезапным, застало врасплох, хотя не предвидеть его было невозможно. Лишь губы. Нежные. Терпкие. Властные. Только губы, и все та же не двигающаяся ладонь на ее спине. Регина наконец сама обхватила могучие плечи, притянула мужчину ближе, желая продлить эти мгновения приятного забвения, пока глаза закрыты, а мысли вылетели из головы. – Добавки, Ваше Величество? – Робин продолжал томить поцелуями уголки женских губ, подбородок, скулы. Он вспомнил тонкую женскую фигуру, с которой пришлось бороться за конверты в квартире какого-то журналиста, узнал ее, но ему было плевать, что они конкуренты. А вот ей, похоже, нет. – Пусти! – она вдруг с силой оттолкнула мужчину от себя. Одновременно что-то плюхнулось в кабинке позади Локсли. Пользуясь его секундной растерянностью, Регина спрыгнула с раковины и скрылась за дверью. – Регина! Черт! Непонятный звук повторился. Робин подошел к кабинке, из которой ранее выскользнула девушка, и аккуратно заглянул внутрь. Тот самый полный мужчина, спину которого он видел перед тем, как войти сюда, сползал с унитаза, запрокинув голову назад. Остывающий труп. Значит, она была здесь на задании, оно и было незаконченным делом, о котором говорила Тинкербелл. Не теряя больше ни секунды, Локсли устремился на выход и к ложе бенуар. Еще был шанс поймать их. Путь по пустынному холлу назад показался Робину длиннее того, что он проделал, оббежав три этажа здания. Спешно огибая практически весь зал по периметру, он не видел уже ни колышущихся ламбрекенов, ни их ярких фиолетовых красок, ни блеска позолоты на крыльях зависшего над портретами актеров ангела. Перед глазами было только лицо Регины, на губах еще не стерся вкус ее помады, а в ушах звенело: «...сорвал мне операцию двадцать седьмого...» Вот где собака зарыта… Он чувствовал, что понравился ей, как и она ему, но между ними встало то, что скрывали от друзей, родственников, знакомых и незнакомых людей. Они были убийцами... и конкурентами. Локсли затормозил перед дверью в ложу. Здесь уже не требовалось догадываться о том, что происходит на сцене: звук был отличным. И не успел мужчина коснуться дверной ручки, как пение стало еще громче, практически оглушая. Из ложи выскочила девушка и врезалась в Робина. – Простите… – она удержала равновесие с помощью мужской руки и подняла глаза на своего спасителя. – Робин… – Тинк, что случилось? Регина там? – Она... нет… – девушка вырвала свою ладонь. – Извини, мне надо бежать. – Тина! Но она уже сорвалась с места и мчалась к ступеням. – Тинк! – Робин бросился вдогонку. – Как мне вас найти? Оставь хоть какие-то координаты… – он сбежал по ступеням вниз и проехался на скользком полу, едва не упав, но никого не обнаружил в холле у гардеробной. На него лишь недовольно взглянула гардеробщица: – Сэр, вы в порядке? Молча он еще раз обвел глазами просторный холл. Поняв, что надежды нет, махнул рукой и развернулся. Не следовало привлекать к себе лишнее внимание. Следовало сделать то, ради чего пришел. На сцене заканчивался последний акт спектакля. Он имел славянские истоки, но режиссер почти мифологическую историю о девушке-утопленнице, ставшей Русалкой из-за несчастной любви, ее сошедшем с ума отце и богатом возлюбленном превратил в обычную трагедию, стерев все национальное и временное, что там было. Горе-возлюбленный стоял сейчас посреди сцены с револьвером в руках и провозглашал последнюю речь. Задрожали струны скрипок, оркестр сначала взвыл, а потом резко оборвал мелодию. Актер приложил оружие к виску. И на весь фиолетово-красно-золотой зал грянул выстрел. Герой упал, оружие выпало из его рук. Зал аплодировал, вновь заиграла музыка, но вышедшая к возлюбленному «Русалка» вдруг закрыла руками рот. А потом закричала. По сцене у головы несчастного расплывалась темная лужа крови. Локсли даже не брался предполагать, какой удар по репутации театра нанесут два убийства за один вечер, но работа сделана. И сделана чисто. Можно уходить. 27 декабря 2000 года, Нью-Йорк – Регина? Входи. – Мэри-Маргарет, ты… Регина, тихо прикрыв дверь, застыла на пороге. Бланшар стояла спиной к ней, склонившись над клеткой с парой синих птиц, очевидно, насыпая им корм. – Ты хотела меня видеть, – совладав с осипшим голосом, закончила Регина. Зачем она понадобилась начальнице, с которой виделась лишь два раза за все время работы в организации: в момент приема на работу и после неудачной операции весной, наемница знать не хотела. Вызов сюда во время рождественских каникул, когда весь город празднует, не предвещал ничего хорошего, оставалось только гадать, сколько плохого. Но и гадать долго не пришлось: ее местонахождение вычислили по телефону, дернули прямо посреди улицы и в течение пятнадцати минут доставили в главный офис. Регина предпочла бы здесь не бывать. Мэри-Маргарет поразила ее в их первую встречу, и, как показалось девушке сейчас, она ничуть с тех пор не изменилась. Балетки на низком ходу, пастельного цвета кофточка, какая-то учительская юбка ниже колена, минимум косметики, короткая стрижка темных волос – ее можно было принять за учительницу, за послушницу, готовящуюся стать монашкой, за серую мышку, но не за ту, кем она являлась на самом деле. Бланшар закончила ворковать с птицами и обернулась к напряженной Миллс. Спина Регины казалась до такой степени прямой, будто в нее вонзили десяток тонких стальных прутьев, острых, как иголки, что не дают дыхнуть и двинуть мускулом. – Садись, – почти ангельская улыбка воцарилась на лице начальницы, когда та указала посетительнице на стул у огромного дубового стола. Регина послушно села. – Ты помнишь… – Мэри-Маргарет вновь отвернулась к щебечущим птичкам и замолчала на миг. – Ты же понимаешь, что есть веская причина твоего присутствия здесь? Миллс сдавленно кивнула. Конечно, это она понимала. К тревоге, что будоражила ее последние два дня и не давала уснуть, добавилось еще и это. Или во всем виновата ее улыбка? На миг Регине почудился оскал хищника за маской добропорядочной и ласковой девушки… Они были почти одного возраста. Бе-ло-снеж-ка называли Бланшар за глаза, но «сказочная» Белоснежка была жесточайшей женщиной: она наслаждалась убийством собственной мачехи, она, возможно, хотя об этом умалчивалось в классических сказках, сама убила своего отца, она получала удовольствие от этого бизнеса смерти. И впервые Миллс так четко осознала очевидное: она сама – лишь инструмент, но настоящая заказчица и убийца – Белоснежка. И почему-то сейчас это испугало. Озноб пробежал по спине вниз и ринулся обратно к сердцу, ужалив еще одним холодным предчувствием, будто раздвоенным змеиным языком. – Регина, ты – лучшая, – Бланшар вернулась к ней и как-то по-матерински, совсем не соответственно своему возрасту и словам, взяла лицо Регины в свои ладони и заставила внимательно посмотреть себе в глаза. – Была. В течение семи лет ты ни разу не допустила ни одного промаха, – женщина отпустила ее, напоследок неприятно задержавшись пальцами на скулах, будто стягивая с них кожу. Миллс сглотнула, не отрывая взгляда от Белоснежки, которая продолжала вести рассказ: – Но ты помнишь, с чем пришла ко мне в конце апреля? – Помню, – стараясь смотреть в темные глаза начальницы подтвердила Регина. А разве можно было не помнить? – Я дала тебе шесть месяцев. Это ты помнишь? – Да, – нет, об этом она забыла, купаясь в своем счастье, и не хотела ни думать, ни вспоминать. – Полгода истекли около месяца назад. Я никому и никогда не давала столько времени на устранение ошибки, – Миллс с трудом продолжала смотреть на отходящую к окну женщину. – У меня для тебя две новости. Хорошая и плохая. С какой начать? – С хорошей, – в том, что новость из этих алых, тонких уст может быть хорошей, Миллс сильно сомневалась. – Хорошая новость в том, что твой промах устранили. Джефферсон выследил типа, что помешал тебе. Его зовут Робин Гуд. Собственно, – она обернулась к ни живой, ни мертвой Регине, – его звали Робин Гуд. Он мертв. Кровь прекратила течь по венам, сердце перестало стучать. Но в ушах пульсировали слова «Он мертв, он мертв, мертв...» Миллс застыла, невидяще глядя перед собой. Вот почему он не вернулся, вот почему у нее сердце не на месте, вот… – А плохая новость, Регина, в том, что… – Мэри-Маргарет внимательно посмотрела на побледневшую девушку. – Ты не справилась. Боюсь, мы не сможем больше с тобой работать. Хотя мне очень жаль тебе это говорить. Но, – она вновь приблизилась к Миллс, – у тебя будет время. – Сколько? Бланшар неопределенно пожала плечами. Регина поднялась на деревянных ногах, понимая, что ей нужно бежать отсюда как можно быстрее и дальше, пока не сорвалась, ничего не сказала и не наделала глупостей. Она уже взялась за дверную ручку, когда голос Снежки снова остановил ее. – И Регина… – Миллс оглянулась на Белоснежку с какой-то нетрезвой решительностью в глазах. – С Рождеством. – Спасибо, и тебя, – у нее даже получилось слабо улыбнуться, перед тем как нырнуть в пустые сегодня коридоры офисного здания и лабиринт мыслей в своей голове. 6 мая 2010 года, Нью-Йорк, 18.32 Регина со всей возможной скоростью мчалась по коридору отеля. Здесь было свежо, но ее все равно бросало то в жар, то в холод. Быстрее попасть в свой номер, закрыть все замки, заказать ужин, выпить и встать под холодный душ, чтобы смыть с себя этот день. Вечерние Нью-Йоркские пробки в конце рабочего дня способны были доконать кого угодно, а ее, после двух случившихся встреч с Локсли, и подавно. Женщине все казалось, что Робин гонится по пятам, преследует ее и сейчас сожмет свои пальцы на шее… До номера оставалась еще пара шагов, но она так запыхалась, что остановилась перевести дух. Коридор был абсолютно пуст, но все равно она оглянулась проверить, не стоит ли кто за спиной. Какая-то паника и наваждение... Столько лет прошло! Он жив! И он хочет ее… убить? Папки и бумаги выскальзывали из вспотевших ладоней, и, кое-как перехватив их одной рукой, Миллс достала из клатча ключ. Белоснежная дверь распахнулась внутрь, впуская временную хозяйку апартаментов. Регина выдохнула, захлопнула дверь и, выпустив документы из ослабевших рук, закрыла глаза и сползла вниз по белоснежной поверхности двери. Тело расслабилось, в голове перестал звучать басовитый голос таксиста, убеждающего ее сидеть в салоне, пока автомобили не двинутся, и меньше дергаться. Она пыталась поговорить с Генри по телефону, но сын играл в баскетбол с друзьями после основной тренировки, и ей пришлось довольствоваться коротким «Все хорошо, мам!» и отложить разговор до лучших времен. Миллс вытянула ноги, наконец-то сбросила ставшие ненавистными красные туфли и расплылась в блаженной улыбке. Взгляд ее упал на окно, в котором отражалось закатное солнце, потом на собственные пальцы ног: на правом чулке образовалось дырка: пару можно выбросить и срочно записаться на педикюр. Регина обвела комнату взглядом. Что-то напрягло ее. Она еще раз посмотрела на прикроватную тумбочку, на кровать, на стол… Что-то было не так… Горничная не могла так сложить ее разбросанные вещи, косметику, стоп… Женщина резко поднялась и бросилась к тумбочке. На ней – пусто. В ящиках – пусто. Рывок в сторону одежного шкафа – внутри тоже девственно чисто. В ванную – нет даже ее зубной щетки! На кровать, под подушку – ничего. Чемодана – нет. По спине пробежала струйка липкого пота и впиталась в пояс юбки. Миллс сглотнула слюну, что вдруг стала вязкой и застряла в горле. Она обернулась вокруг себя, голова резко закружилась, пальцы похолодели, а лоб стал горячим. Чтобы не упасть, женщина присела на край кровати и приложила ледяные подушечки пальцев к вискам. А потом вдруг нервно захохотала. Ее не ограбили, нет! Ее будто стерли отсюда. И сделать это мог только один человек. – О, ты как всегда вовремя со своими выходками, Робин Локсли! Гори в аду! От внезапного осознания Регине захотелось разгромить все вокруг. Она дернулась туда, где перед выходом оставила фотографии Генри, но их тоже не оказалось на месте. – Будь ты проклят! Черт! Черт! Черт! Кулак с размаху ударился о поверхность, и на глазах от боли выступили слезы. – Чтоб ты действительно сдох, подонок! Она опустилась прямо на пол, наплевав на неудобную юбку, и закрыла лицо ладонями. Сдерживать слезы не было сил. Слишком. Все было слишком. Страшно. Радостно. Шокирующе. Неожиданно. Возбуждающе. Желанно. Опасно. Все было как раньше, за исключением маленькой детали: в этом больше не чувствовалось любви. В Робине Локсли не осталось любви к Регине Миллс. А она сама была выжженной годами одиночества и попыток жить дальше пустыней, от соленых дождей в которой сумела прорасти и выжить только такая же соленая любовь к сыну. И будто мумифицированной, заточенной в саркофаг из соли жила любовь к мужчине. – Робин… почему… – слова тонули в сотрясающих тело крупной дрожью рыданиях. 25 июля 2000 года, окрестности Нью-Йорка Черная пантера прогибается в спине и скользит грудью по гладкому полу, так что ее попа на миг становится ее высшей точкой, а затем ложится на паркет всем телом. Пантера, иначе он не может сказать о ней. Такая же грациозная, гибкая, натренированная и соблазнительная. И опасная. Безмерно опасная. И черная эластичная ткань подобранного специально для этой операции костюма приклеилась к ней словно вторая кожа. Не отвлекаться. Руководить. Он – ее глаза, потому что на ее глазах повязка. Там не будет повязки, но видеть лазерные лучи, пересекающие зал, пантера не сможет. Поэтому он контролирует каждый миллиметр ее движений. Но она по-королевски безупречна. Впрочем, как всегда и везде. Она же Королева. И две недели изнуряющих тренировок и подготовки к краже дались ей легче, чем ему. Ему приходится наблюдать за движениями этого соблазнительного тела и желать его еще сильнее, чем прежде. Тем временем Регина переворачивается на бок и медленно начинает подниматься. На преодоление девяти метров у нее будет только триста секунд перед тем, как переключится сигнализация. Локсли без особой надежды предложил ей попробовать и крайне удивился ее согласию. Для Миллс это была почти игра, очередное испытание, брошенный вызов, и она хотела играть, потому что это было сложней заданий от фирмы. А он сам, без ее помощи никогда бы не смог украсть «Жемчужину шторма». – Выноси левую ногу в сторону. Четко. Размеренно. До миллиметра в воздухе. Она выносит ногу в сторону, ставит носок на пол, распределяет вес тела, секунду балансирует в полуприседе на носочках и окончательно переносит вес на левую ногу. При этом девушка умудряется прогнуться и проскользнуть между двумя параллельно натянутыми нитями. Ни один колокольчик не звякнул. Она даже дышит аккуратно: обтянутая тканью грудь ни разу не поднимается больше или меньше, пока Регина не достигает середины зала и закрепленного там постамента. Путь к нему лежит не по прямой, совсем не по прямой… Он заборист и извилист, хуже, чем самая крутая горная тропа. Это случится сегодня. Сегодня предпоследний день выставки. Бдительность охранных служб, присматривающих за драгоценным камушком, усыплена отсутствием происшествий. Для посетителей зал закрывается в 21.00, потом гасят лампы, оставляя лишь необходимый минимум галогенных. Сторож будет играть в карты на своем телефоне до 23.45, потом сделает обход, переключит сигнализацию. Но будет уже поздно. Волосы не мешают Регине: они собраны и скрыты под шапочкой. Это тоже часть ее костюма. А Робин в очередной – и последний – раз наблюдает за ее отточенными и зазубренными движениями. На экране компьютера это смотрится не так красиво, как в реальности, но здесь видно красные линии, которые она должна огибать. А плавные изгибы ее тела мужчина представляет и так. – Выше ногу. Еще выше. На носок. Да. У его губ маленький микрофон, в ее ухе – крошечный наушник. Современные технологии усилили защиту, но также увеличили возможности ее обойти. – На живот. Вперед. Выпрямляйся, – Локсли продолжает курировать ее перемещения по выученной траектории. Секундомер фиксирует шестьдесят пятую секунду ее пребывания в зале. Отклонение от расписания на пять секунд, но спешить на данном этапе – самоубийство. В последний день Робин пожалел о затеянном, предложил ей не идти, ведь если их поймают… Это был огромный риск, а рисковать безопасностью Регины ему совсем не хотелось. Но Миллс возмутилась и чуть не подралась с ним, пригрозив, что пойдет одна, если он отступает. – Шаг с левой ноги. Тяни носок. Теперь тянись туда вся. Замри! Правую кисть ниже. Так, да, – он нервничает все сильнее, и пот от напряжения струями течет по спине, а ей остается пара шагов до заветного пьедестала. Еще немного. Вздох облегчения вырывается из его груди, когда девушка делает последний шаг. Сто сорок пять секунд, успевают. Она теперь вне поля пронзающих помещение лазерных лучей. Миллс приближается к постаменту, на котором сверкает голубизной камешек размером с куриное яйцо. Достает из рукава нож и обнажает лезвие. Такое впечатление, что сердце стучит в висках, но это не важно. Она аккуратно зажимает тонким лезвием датчик сигнализации и снимает камень. А затем закрепляет конструкцию жвачкой. Готово. Свежий ночной воздух гуляет по крышам нью-йоркских небоскребов. Одна за другой на высотном здании мелькнули две тени. Воздух охлаждает горячие щеки и тела, пока они несутся к цели. Еще один трос, спуск и прыжок. Где-то внизу проезжают машины, но до сто пятидесятого этажа не доносится их гул. Полсекунды в воздухе и Робин приземляется на твердую поверхность. Оглядывается: Миллс разогналась и прыгнула. – Твою мать! – Не трогай мою мать! – она держится руками за карниз. На миг становится страшно улететь в пропасть. – Не смотри туда! – Локсли хватает ее за предплечья и тащит на себя. Секунда – и она лежит на нем, вторая – оба стоят на ногах. – Ты как? Регина стаскивает с головы обтягивающую шапочку и блаженно встряхивает волосами. Робин только наблюдает за распадающимися локонами, блестящими в свете никогда неспящего города. – Теперь хорошо, – она обворожительно улыбается и дышит полной грудью прохладным воздухом. – Поздравляю, Ваше Величество. Как всегда великолепно. Миллс смеется его шутливому замечанию. Ему тоже наконец-то полегчало. – Взаимно, Робин Гуд. 6 мая 2010 года, Нью-Йорк, 22.45 Раздосадованно Регина повернулась на другой бок. Сон никак не шел, чтобы успокоить ее забытием. Множество разных мыслей крутились в голове, не позволяя мозгу отключиться, а простыни под женщиной нагрелись. Она переместила пятку немного в сторону и с блаженством ощутила прохладу ткани. Однако это наслаждение длилось не дольше минуты, снова стало горячо. Регина вся будто пылала, спать под покрывалом было невозможно – жарко, а раскрывшись – холодно. Миллс перевернулась на спину и выдохнула. Глубокий вдох и медленный выдох на семь счетов. Затем задержать дыхание на восемь секунд и повторить. Что-то должно помочь расслабиться. Она выпила после ужина пару бокалов вина, но к более крепкому алкоголю не рискнула притронуться. Вино сделало конечности более вялыми, ее движения слегка замедленными, но голове, в которой будто взорвалась атомная бомба, не помогло. Удивительно, но ей удалось быстро взять себя в руки после срыва вечером. Помогло осознание того, что Локсли надеется выбить ее из колеи, и вряд ли ему нужны ее вещи – только как фактор внезапного нападения с целью заставить бояться себя. Да и плакала она по нему достаточно. Хватит. Ею овладело какое-то мстительное желание доказать ему противоположное, поэтому женщина долго простояла под контрастным душем, заказала ужин в номер и, удовольствовавшись свежим воздухом и видом на город с балкона, решила лечь спать. Утром у нее будет достаточно времени, чтобы купить себе новый наряд на деловую встречу, и, может, эта станет уже последней, а тогда Регина вернется домой и забудет обо всех этих ужасах. Только сначала вернуть фотографии сына. Это действительно серьезная потеря по сравнению с отсутствующей ночной рубашкой и вынужденным сном обнаженной. Регина обреченно перевернулась: дыхательные упражнения не помогали. Воспоминания сегодняшнего дня смешались с прошлыми, перед внутренним взором стоял Локсли и никуда не собирался уходить. Она открыла глаза и еще раз обвела комнату взглядом. Ничего. Ничего за что могли бы зацепиться глаз и мысль. Темные занавески на панорамном окне, белеет опустевший шкаф, дверь в ванную, дверь в коридор, стол, бар, кровать… Женщина закрыла глаза. Она слышала только свое дыхание, но на миг показалось, что над ней пролетел ветерок. Робин… Он изменился. Постарел немного. И взгляд стал другим. Голубые глаза больше не лучились светом, который тянул ее к себе. Но ее все равно влекло к нему. Несмотря на опасность, а может, как раз потому, что она была. Как Локсли залез ей под юбку, возбуждая! Его губы! Поцелуй в лифте… Ее ладонь поползла на бедро, чтобы вспомнить сегодняшнее прикосновение Робина. Через столько лет она все еще хотела его. Кажется, она все еще любила его... Неожиданно для себя Регина поняла, как на самом деле напряжена. А ей казалось, что только навязчивые мысли не позволяют уснуть. Ладонь скользнула по чувствительной коже согнутой ноги, туда, где сейчас не было даже белья. Влажно и горячо. Пальцы второй руки сжали грудь с затвердевшим соском и ущипнули его. Губы раскрылись, будто навстречу другим губам, будто в поисках глубокого поцелуя, чужого языка, который достанет до нёба, сплетется с ее языком и снова заставит забыть о времени, об опасности, о неподходящей обстановке, обо всем, кроме захватывающих ощущений. Эпицентром ощущений сейчас стало место между ног, набухшее, периодически увлажняемое капелькой текущей смазки. Дыхание стало прерывистым. Простынь сползла. Жар охватил все тело, распространился под кожей от лобка вниз по ногам и вверх к лицу, и Регина поймала момент, когда щеки вдруг запылали с удвоенной силой. Она хотела его, хотела Локсли. Пальцы не могли заменить желанного мужчину, но с закрытыми глазами так легко и приятно представлять, что это его рука шарит по ее бедрам, его пальцы дразнят у входа, его язык… Покрывало взлетело над ней, обдав пылающее тело порывом свежего воздуха. Глаза распахнулись, Регина дернулась вверх, но ее тут же прижали обратно к кровати. Пискнуть она тоже не успела: рот зажала солоноватая мужская ладонь, а вторая уже захватила ее запястья. – Тссс… – мужчина присел на край кровати, и та прогнулась под его весом. Миллс поспешно свела ноги и шокировано уставилась на ночного гостя. Он убрал руку с ее губ, но слова так и застряли у нее в горле, запершили песком и осыпались обратно, не выбравшись наружу. – Поговорим? Сейчас поговорим… – прошептал неожиданный посетитель. Он неспешным движением, только подушечками пальцев защекотал ее. Легкое, почти невесомое прикосновение по искусанным губам, подбородку, шее, продолжилось между грудью и по втянувшемуся животу вниз, перешло на бедро. Она тяжело сглотнула вдруг густую слюну и еще сильнее напряглась, что не ускользнуло от внимания Робина и вызвало его улыбку. А потом мужская рука насильно раздвинула ее ноги и оказалась там, где она только что мечтала о его прикосновении. Миллс дернулась, пытаясь предотвратить вторжение. – О, так это до сих пор твой страх? – его голос звучал зловеще, а она почти отчетливо видела все черты его лица в темноте, ставшей такой светлой, когда глаза привыкли. Сейчас женщина впервые подумала, что, наверное, такой взгляд у дьявола, когда он получает новую душу. Только в аду ее душа уже бывала. Не говоря ни слова, снова попробовала выкрутиться. Хватка на кистях усилилась, причиняя боль и со стопроцентной вероятностью оставляя синяки. Силы были неравны: она, голая, распластанная на кровати, и он, вооруженный, застигший ее внезапностью и яростью. – Нет. Ты же хотела, – тон Локсли не предвещал ничего хорошего. Регина затравленно скользила взглядом по его лицу и телу, гадая, как долго он за ней наблюдал и почему она не почувствовала чужого присутствия в спальне. – О ком ты сейчас грезила, Регина? Мужские пальцы почти ласково скользили по мокрому лону, потом коснулись ее искусанных губ. Регина отвернулась, но мужчина заставил ее смотреть себе в глаза, грубо ухватив за подбородок. Локсли склонился к ее лицу и выдохнул в судорожно хватающие воздух губы: – Хочу тебя. И получу. Несмотря ни на что. Он резко отстранился и свободной рукой начал расстегивать брюки. Миллс забилась с новой силой, но опять не успела: мужчина навалился на нее, оказался между ног. – Пожалуйста, не надо… – едва слышно взмолилась она. Головка эрегированного члена уперлась во влажные складки, направляемая рукой Локсли. – Надо. Ты поплатишься, – слова прозвучали жестко и сухо. Робин удержал извивающееся под собой тело и попробовал поцеловать ее губы, но промахнулся. Щетина царапнула ее подбородок и щеку. – Нет… – прозвучало с опозданием: член на всю длину заполнил ее. Ногти впились в мужские плечи, как только он отпустил ее руки, и заскользили по гладкому черному шелку рубашки. Больно не было, но на подушку все равно упала слеза, незамеченная мужчиной. Целуя, он будто хватал нежную кожу шеи... Локсли почувствовал, как Регина вдруг расслабилась под ним, опала, как падает сухой лист с дерева, и впервые их глаза встретились. Ее коньячные радужки не было видно, все заполнили расширившиеся зрачки, но их водянистый блеск невозможно было не заметить. – Регина… – выдохнул прямо в губы, и следующее движение бедрами уже аккуратней. Остановиться или вернуть время назад он уже не мог. – Регина, – он позвал ее уже четче и, удерживая ее голову, изголодавшись впился губами в губы. Она покорилась его движениям, вслушиваясь в звуки сливающихся воедино тел в тишине, вдруг ставшей липкой. Будто замер вечно движущийся поток машин под окнами, соседи за стенками и шаркающие коридорные. Будто они остались на необитаемом острове совсем одни, и остров – эта неудобная кровать, вбирающая в себя размеренные, почти синхронные, древние как мир движения их тел. Почему-то Регине захотелось обнять мужчину, и, хотя руки давно были свободны, она наконец сцепила их на широкой мужской спине. Возбуждение ушло в тот момент, когда он сдернул с нее простынь, а его только нарастало: она чувствовала это стенками влагалища в ускоряющихся и все более глубоких движениях члена внутри себя, в грубеющих поцелуях, почти укусах в шею. Регина чувствовала себя какой-то безвольной. Такого еще никогда не случалось. Но сейчас леденящий холод вырвался из сердца и затопил собой ее всю, парализуя тело, мозг, мысли и делая почти бесчувственной. – Регина, – мужчина продолжал пыхтеть на ней, и его рука опустилась на ранее ласкаемую ею самой точку. – Робин, – впервые отозвалась она между вдохами. – Робин Локсли… Его пальцы мягкими движениями надавливали на клитор, толчки все учащались и ее безразличие начало вновь сменяться возбуждением. Мужчина кончил раньше. Юркий язык вторгся в ее рот, прошелся по нёбу и закружился с ее собственным. Робин остался в ней, пальцами массировал клитор и целовал ее, целовал, пока она не заерзала и не начала выгибаться под ним, и напряжение не отпустило тело. Это не был сокрушительный оргазм, но какое-то облегчение после владеющего напряжения и злости. Голова Локсли упала в изгиб ее шеи. Они несколько минут восстанавливали дыхание после неоднозначной схватки, сделавшей тела влажными, солеными и грязными. – Ну и разговоры у тебя, Локсли… Произнесенная шепотом фраза подействовала как выстрел. Робин подорвался и спешно начал приводить себя в порядок, застегивая ширинку и заправляя рубашку. Регина безучастно следила за его действиями, и единственным ее движением был скользящий по мужчине вверх-вниз взгляд: лишенная тяжести и тепла мужского тела на себе, она даже не свела ноги. – Значит, так ты теперь навещаешь одиноких дам? Переквалифицировался из вора в насильника? Сказала бы, что тебе идет, но врать не хочется… – словно желчь стекала с ее искусанных и сухих губ. Пусть это было не грубо, но она чувствовала себя изнасилованной. Робину стало мерзко от самого себя. У него всегда плохо получалось контролировать себя в ее присутствии, но сорваться будто подросток и взять женщину силой… А если бы он застал ее, не когда она мастурбировала, а во время сна? Смог бы хладнокровно выстрелить, как и собирался? Или разбудил и сначала допросил? – Отдай мне фотографии сына и проваливай отсюда, – теперь говорила исключительно Регина, диалог опять не клеился. Мужчину будто окатили холодной водой. Он рванул вперед. – Что?.. – женщина не успела отползти – он накинул на нее одеяло и свернул в кокон. – Кто отец мальчика? Отвечай! – Локсли рывком усадил ее и встряхнул за плечи. Следующим порывом было обнять ее, прижать к себе. Черт! Он, кажется, совсем свихнулся, но продолжал удерживать женщину у своей груди и гладить по спине. Регина разумно затихла и не выказывала никакого сопротивления. Кого он успокаивал? Может, и себя, и ее, их обоих. Они затаили дыхание и замерли, не двигаясь. Тишина стала абсолютной. Пару минут не было даже тиканья секундной стрелки, ничего. А потом вдруг громыхнуло. Они одновременно вздрогнули от прокатившегося быстрым разрядом тока по телам мощного раската грома в ночном небе. Регина задрожала, Робин сжал ее сильнее, укутывая в покрывало. Оковы тишины разорвал зашелестевший ливень, от балконной двери повеяло свежестью. Только почувствовав холодок, женщина вернулась в реальность, подняла голову с мужского плеча и посмотрела на Локсли каким-то другим взглядом. – Я не знаю, – дождь почти начисто заглушал ее осипший голос, поэтому она повторила: – Я не знаю… – Не знаешь что? – он тоже вынырнул откуда-то из своих невеселых мыслей и не понял, о чем она говорит. – Не знаю, кто отец Генри, – Регина посмотрела прямо в светлые глаза мужчины. Она знала, что они светлые, хотя этого и не было видно в сумраке. Темнота стала надежным укрытием для них обоих. – То есть ты… – он не хотел заканчивать свою мысль. – Нет. Нет, – Регина даже улыбнулась его предположению. – Как ты можешь думать, что я после твоей мнимой, как оказалось, смерти могла прыгать по чужим койкам без разбору? – она положила ладошку на немного колючую щеку и ласково погладила, будто это была не мужская, а детская щека. Робин глядел внимательно, пытаясь разгадать, лжет она или нет. Женщина опустила глаза, но прикосновение не прервала. – Впрочем, ты можешь думать, что хочешь. Но нет. Я оплакивала тебя долго… До сегодняшнего дня. А Генри… Генри тоже хотел бы знать, кто его отец. Но он даже не знает, кто его биологическая мать, – Регина уверенно взглянула в синие глаза Локсли, решаясь сказать правду: – Я усыновила его, когда поняла, что не беременна от тебя после того, как… После… Ну, после того Рождества… Пальцы соскользнули с его волевого подбородка и безвольно упали вниз, взгляд поник, только ресницы затрепетали, как крылышки пойманной бабочки. Хотелось отвернуться и не видеть, как он воспримет правду. Ведь Локсли был почти уверен, что Генри – его сын. В голове образовалась каша. Такого он не ожидал. Мысли не связывались, что-то важное ускользало от сознания, что-то он не готов был услышать, хотя убеждал себя в обратном. – Постой… – мужчина попытался разложить информацию по полочкам. Ладонь скользнула по нежному, оставшемуся не прикрытым импровизированным нарядом женскому плечу к шее, забралась в спутанные волосы и легким движением заставила Миллс поднять голову и посмотреть в глаза мужчине. Не хватало света и пропавшей за дождем тишины. – Ты усыновила ребенка и исчезла… – внезапно еще одно осознание вторглось в его мозг: – Оплакивала? Почему оплакивала? Ты же сдала меня ей. Регина замотала головой, хоть он и держал ее подборок. – Я никому не сдавала тебя! Я ждала твоего возвращения, но ты не пришел, не вернулся… Потом она сказала мне, что ты мертв, а я больше не работаю на нее… – Это была не ты? – на мужском лице отразилось неподдельное удивление. – Ты! Локсли! – Регина взорвалась, и звонкая пощечина нарушила монотонный стук дождя по окну. – Ты дебил или притворяешься?! – женщина ударила его еще раз наотмашь, ладонь взорвалась болью, но эмоциональная боль была сильнее и требовала хоть какого-нибудь выхода. – Паршивец! Идиот! – необузданная в своей ярости, она повалила Робина на спину и нанесла удар кулаком, не заметив, что с ее груди сползла простынь. – Ты даже не искал меня все эти годы! Я была тебе безразлична! Ты только пользовался… Силы вдруг иссякли, их вновь сменили выступившие соленые слезы. Мужчина пару мгновений смотрел на оседлавшую его Миллс, а потом потянул ее на себя, уложил сверху, поглаживая по голове и спине. Заметив, что она немного совладала с болезненными всхлипами, он прошептал ей в ухо: – Я не искал тебя, потому что, найдя, убил бы. И сегодня я пришел с таким же намерением: выяснить, счастливо ли ты жила без меня, довольна ли и…и, скорее всего, убить, а сына забрать себе, – мужчина почувствовал, что Регина даже перестала дышать в его объятиях. – Все эти годы, помнил твои первые угрозы, меня убеждали и я поверил в конце концов, что ты предала меня, продала Белоснежке, что так было задумано тобой изначально… Он замолчал надолго. Регина тоже не шевелилась и не издавала ни звука, пока Локсли не задал вопрос: – А ты… Ты почему заказала ее? Она ответила не сразу. Но, шмыгнув носом и, наконец, совладав с неподдающимся голосом, призналась: – Я думала, это она убила тебя. А в баре напилась и услышала о ее свадьбе, и счастье, и... – И подвернулся Джон, – подхватил мужчина. - За что-то я ему все же буду благодарен, – Робин перевернул их так, что оказался сверху, но мгновенно поднялся и бережно укрыл ее. – Полежи, я сейчас. – Куда? – Регина подскочила. – Нельзя верить голой женщине, – Робин улыбнулся и вновь заставил ее лечь. – Что? – Тсс… – он приложил палец к губам и направился к ванной. Миллс послушно откинулась на подушку. Осознать свои чувства она еще не могла. Ливень продолжал шуметь за балконной дверью. Весна в Нью-Йорке… Давно она не виделась с весной в этом городе. И самая запоминающаяся была той, в которой они встретились с Робином. Она забыла, какой праздник тогда свел их вместе, но в воспоминаниях отчетливо выделялись кактусы. Надо бы утром наведаться на ту площадь... Регина впервые со вчерашней ночи вдруг почувствовала себя расслабленной. Но прошло уже пять или десять минут, а Робин не возвращался. Не выдержав, она поднялась с кровати и, кутаясь в покрывало, подошла к двери в ванную. Ничего не слышно. – Робин? – она коротко постучала. – Робин? Никакого ответа. Ни одного звука, кроме полощущего ночной город дождя. – Робин? – Регина рискнула дернуть дверную ручку. Дверь легко поддалась. Она нажала выключатель, и ванная озарилась режущим глаза искусственным светом. Но внутри – никого. – Робин… – женщина совсем растерялась. Бросилась вон из ванной в спальню, нажимая все выключатели на стене. Никого нет. Она одна. Она сходит с ума? Приснилось? Он приснился ей? Взгляд упал на стол. Она подошла. Снимки. Фото Генри там, где были до дневного визита Локсли. Но в другом порядке. Миллс бросилась к шкафу, распахнула дверцы. Ее чемодан. Не разобран, но полон украденных вещей. – Локсли! – она взревела. – Ты! Ты! – достойных эпитетов не находилось, и в сердцах она топнула ногой. – Идиот! Ответил ей только раскат затихающего грома.