калейдоскоп слов

Икар всегда был таким же мечтателем, как и его отец, хоть и не обладал талантом инженера. Глядя на то, с каким упорством трудится Дедал, какой любовью светятся его глаза при взгляде на последние изобретения, он воображал, как станет идейным вдохновителем и достойным сыном своего отца; воображал свое легкое и безоблачное будущее, необычайный прогресс, причиной которого станут его идеи и отцовский талант. Дедал с усмешкой взлохмачивал светло-русые волосы Икара и тепло обещал ему, что в свое время Икар окажется даже лучше него. Икар смущался, но верил безоговорочно - отцу нельзя было не верить, ведь он никогда не лгал ему. Не солгал он и тогда, когда говорил, что они вырвутся из плена на Крите – из темницы, которую Дедал возвел собственными руками. Лабиринт был одним из любимых творений Дедала, но то, во что превратило его извращенное воображение Миноса, обращало эту любовь в бесконечное сожаление – и ответную ненависть к критскому царю. Икара давно коробит от того, с какой неприязнью царь смотрел на отца, но с недавних пор взгляд Миноса куда чаще останавливается на худеньком парнишке – взгляд липкий, вожделеющий, от которого по коже ползли мурашки и хочется спрятаться куда подальше. А царь прятаться запрещает – принуждает смотреть ему в прищуренные глаза, улыбаться – «шире улыбайся, или мои охранники подкорректируют твой рот своими кинжалами» - и, поглаживая пальцами хлипкую бороденку, клянется, что никуда не отпустит ни Дедала, ни его сына. Всякий раз после визитов царя в их камеру Икар сворачивается калачиком на своей койке и пытается забыть жуткий взгляд и голос, наждаком царапающий по нервам. Слава Зевсу – Дедалу не нужно ничье разрешение, чтобы делать то, что ему захочется. Нужно было лишь благословение богов. И две пары крыльев, конечно. В день, когда величайший из инженеров крепит воском последние перья к деревянному остову, а Икар подает ему нужные инструменты и прилаживает кожаные ремни к уже готовым крыльям, в темницу вошел охранник. Мальчик едва успевает выскочить ему навстречу, чтобы не дать блестящему золотой броней громиле пройти чуть дальше и увидеть работу отца. - Тебя Минос требует к себе, - хмуро бурчит охранник, опуская голову и безразлично глядя на невысокого мальчика. Икар через силу кивает, чувствуя, как сердце моментально уходит в пятки. - Сейчас? - Да. Умойся только, - громила слюнявит похожий на сучок дерева палец и трет им щеку Икара – на пальце остается грязный след. – Я снаружи подожду. Икар порывисто соглашается и бросается обратно во тьму темницы – там Дедал уже закончил со второй парой крыльев и продел руки в кожаные ремни. Икар застегивает их трясущимися пальцами и, надев свои крылья, чувствует, как перья щекочут бледную, давно не видевшую солнечного света кожу. Дедал справляется со своим собственным страхом и, приладив ремешки на место, вышибает дверцу люка в потолке. Сквозь образовавшуюся дыру во внешний мир немедленно проникают лучи яркого летнего солнца – отец и сын по приставной лестнице выбираются на крышу лабиринта и сразу щурятся от яркого света, отражающегося от морских волн. - Ты пойдешь первым, - дрожащим голосом велит Дедал. - Конечно, отец, - мальчик радостно кивает, вдыхая напоенный солнцем и летом воздух – такой чистый, такой светлый и легкий после сырости и мрака заключения. Он подходит к краю лабиринта, за которым – небольшой кусок земли и бесконечные волны, и расправляет крылья. Отец легко подталкивает его в спину. Икар беспомощно падает вниз, скованный паническим страхом, и едва ли не у самой земли инстинктивно взмахивает руками – падение тут же превращается в полет. Паника сменяется ощущением дикой, не испытанной доселе свободы – мальчик не помнит ни свого долгого плена, ни угроз и взгляда Миноса, ни самого себя, ни, к сожалению, наставлений отца. Сейчас он – легче птичьего пера, легче листка на ветру, легче самого воздуха. Сейчас он может подняться до самого солнца и отломить себе сияющий луч, чтобы сделать из него обруч для волос – нет, корону, достойную мальчика, что умеет летать. Вот они, все мечты Икара о легком будущем, вместе с морскими волнами простираются у его ног – но развитие ли ему нужно? Чего оно стоит перед лицом славы, перед сиянием ореола полубожественности? Икар, обернувшись, машет рукой отцу, предупредительные крики которого не слышны из-за шумящего в ушах ветра, и направляется к самому солнцу. Сознание его затуманено ощущением эйфории, оплетено мыслями о всемогуществе. Его крылья – уникальные: об отце можно забыть, он уже стар; каждый седой волос приближает его на день к смерти, и седых волос у него не счесть, а ведь мертвому крылья ни к чему. Остается лишь он, Икар – юный, крылатый, похожий на дитя великих богов куда больше, чем уродец Гефест; сколько славы принесут ему крылья и сияющее в волосах солнце! Голос Дедала хрипнет и теряется в потоках ветра. В глазах сына он видит искру безумия, которая, несомненно, погубит его – но разве мог он предвидеть такое? Слезы застилают его глаза еще до того, как перья начинают осыпаться с крыльев Икара легким дождем – ими играет ветер, который, увы, не может удержать в воздухе мальчишку с манией величия. Крылья не выдержат двоих, и Дедал смотрит, как его сын падает в морские волны с невероятной высоты – бесполезный деревянный остов болтается на его плечах, кожаные ремни спутывают руки, протянутые прямиком к солнечным лучам – мальчик не отводит сумасшедший взгляд от солнца, пытается добраться до своей воображаемой короны, пока его не принимает в свои объятия вода. Дедал летит дальше, и ветер осушает слезы на его щеках.