Pandora Hearts. Драбблы

      — Ты спасаешь меня от костра, а я спасаю тебя от Бездны.       Пальцы Бармы неприятно саднило от мелких ранок, оставленных магией, но он все ещё продолжал ворожить. Кармин волос трепало на невидимом ветру, пока бескровные губы шептали заветные слова. Чёрные, вороньи глаза смотрели на стоящего перед ним инквизитора, опутанного цепями, и без страха выдерживали безумный взгляд алых глаз, сквозь которые сейчас смотрел совсем не человек. Бездна. Страшнейшее нечто, с которым не связывались даже колдуны, в чьей власти было, по словам святош, даже города сбрасывать в прожорливое брюхо этой мерзкой сущности, искажённой проклятием Безариуса и Баскервилей.       Когда-то она была раем, прекрасным в своей полноценности и законченности. Теперь же ее наполняло безумие — и любой, кто коснулся Бездны, рано или поздно в неё сам падёт, отравленный. Бездна жадная, злая, жестокая, как лишенный любви ребенок, и она не любит отдавать свои игрушки, даже делиться. Она ревнивая, и от ее ярости скрыться было нереально. Но мольфар — этот упрямец, на котором Бездна ощущала свой запах, будто эта тень человека зацепила черным крылом ее границы, ускользнув от цепких пальцев, — все шептал, пел, колдовал, и даже тонкие струйки крови из-под ногтей, из мелких трещин по рукам почти до самых локтей, не останавливали его.       Руфус не остановился, когда ошпаренная очередной вязью Бездна на мгновение отпустила сознание Зарксиса.       — Убей, — шептал альбинос, и если бы не его от природы белые волосы, то наверняка после этой пытки он стал бы седым.       - Спаси, — умолял стоящий перед ведьмой юноша, разрывая на груди рубашку, под тонкой тканью которой — прямо напротив сердца — почти завершила свой оборот проклятая печать.       — Ты просишь меня сразиться с Бездной, — маг скрестил руки на груди и надменно поднял голову. — Совершить невозможное. Ты, инквизитор, который должен отправить меня на костер, — высокомерно цедил рыжий сквозь зубы.       — Если ты меня… избавишь от Бездны, я… — мальчишка замешкался, отводя взгляд, и колдун расхохотался, прикрыв тонкой, изящной ладонью глаза.       — Сделаешь все, что я захочу. Такова цена моих… Услуг.       Зарксис Брейк, молодой и многообещающий священник-инквизитор самого Ордена Пандоры, кивнул, принимая сделку с этой рыжей ведьмой. Все за возможность спастись. И отчего-то вера в могущество этой бестии практически перекрывала его собственную веру в Бога. Что-то в нем было такого, что заставляло уверовать так, как до того можно было только в нечто, что выше понимания, вне законов логики и мироздания. Как… в настоящее божество. И теперь это божество уверяло, что могло избавить его от проклятия.       Даже если бы это было не так, Зарксис готов был бы рискнуть — и даже умереть, в последний раз в своей жизни увидев холодно-надменный взгляд мага с карминовыми волосами и бесконечной усталостью на лице.       Барма был лучшим в своем ремесле, заклинатель такого ранга, что к нему не посылали инквизиторов и экзорцистов по его беспокойную нелюдимую душу. Не хотели наживать такого серьезного врага в лице обидчивого и злопамятного мольфара. И потому оставили в покое: если они знали, что в тот регион пожаловала ведьма с волосами цвета крови, то позволяли творить что угодно. Впрочем, и Руфус не вредил без причины…       Бездна продолжала скалиться и терзать свою жертву, да только с каждой вязью заклинания серебристые призрачные цепи словно истончались, становились все невесомее и хрупче. Кровь рыжего уже практически собиралась в лужицы у его ног, и проклятая потусторонняя сила пила ее, получая свою плату за душу альбиноса. Интересно, кто же так проклял мальчишку, что тот стал данью для иного мира и его воплощения?       Фиолетовое сияние медленно, но верно гасло, и с последней лопнувшей цепью, рассыпавшейся с серебристым звоном, сдерживающий Бездну круг погас: не было необходимости удерживать напившееся магии и крови существо, вернувшееся в свое измерение. А Зарксис с коротким вскриком едва успел поймать потерявшего сознание мужчину, бережно прижимая обессиленное после ворожбы тело к себе. Впервые Руфус остался настолько беззащитен. Бездна очень хотела заполучить себе душу Брэйка, потому и плата за него была куда более весомой, чем изначально рассчитывал волшебник.       Проснулся он в собственной постели, заботливо укрытый, и спящий рядом с ним — да, в той же кровати, вот же наглость, — беловолосый парень приятно грел бок даже через ткань легкого одеяла. Легкое дыхание слабо касалось щеки, почти прозрачные ресницы трепетали в легкой, похожей на взмах крыла бабочки дреме. Барма даже на какой-то момент залюбовался парнишкой рядом, и на мгновение даже сердце древнего и давно уже считавшего себя равнодушным волшебника пропустило удар. Он справился. Он спас эту невинную, нежную душу. Пусть ценой его глаза, собственных нескольких лет жизни и новых седых волос где-то в густой карминовой шевелюре.       — Как ты? Проснулся? Как себя чувствуешь? — Руфус упустил момент, когда Брэйк проснулся сам, и ярко-алый глаз — единственный оставшийся после сражения с Бездной — с тревогой уставился на карминноволосого, и от этой искренней, непривычной тревоги было так неловко, что маг отвел взгляд в сторону, чувствуя, как щеки заливает краской смущения. Ни один из его «клиентов» не заботился никогда о том, что «исполнитель» их желаний — порой не слишком уж невинных — мог пострадать в процессе. И уж особенно его подкупало то, насколько невинным был Зарксис в своей искренности. Настолько невинным, что Барма осознал свои действия только тогда, когда обнаружил собственную ладонь на щеке молодого инквизитора, мягко гладящую скулу парнишки большим пальцем. Ему на мгновение показалось, что он выпал из реальности, раз позволил чему-то подсознательному так вырваться, мгновенно, резко, с потерей ощущения времени. И накрывшая его руку чужая ладонь, прижавшая сильнее к бархатной мягкой щеке с пергаментно-тонкой прохладной кожей, совершенно не способствовала пониманию, как он допустил такую утрату контроля.       Брэйк смотрел неотрывно, и алый глаз стал почти черным от расширенного зрачка, когда собственные сухие, потрескавшиеся губы столкнулись с чужими, идеально очерченными красными, сейчас трогательно приоткрытыми в удивленном выражении лица. Просто резкий, искренний порыв на самой грани эмоций. Целовать Руфуса было непривычно: при всей своей внешней женственности в облике и одежде, тот мало чем напоминал девушку при каждом порыве и в каждом прикосновении, зарываясь пальцами в волосы, ведя в поцелуе с такой уверенностью, что Брэйк не знал, поддаться ему или все-таки попытать счастья в возврате контроля над происходящим. Под старомодной, свободной рубашкой — совершенно не женское тело, крепкое, сухое, даже жилистое в своей неподатливости, и там, где у девушек приятные нежные округлости, — крепко сбитые мышцы, горячие наощупь. Совершенно иной изгиб бедер за тканью легких штанов, сопротивляющийся сжимающим их пальцам почти до синяков, и Руфус прекрасно понимал, что после вряд ли будет сводить магией со своей кожи следы почти жестких прикосновений в попытках удержать неподатливого партнера, не желавшего просто молча принимать и быть покорным.       Альбинос почти с восторгом впитывал каждой клеточкой своего тела рваные, длинные стоны, глядя на разметавшегося по кровати мага, у которого по коже словно искрило от взрывов магии, лишенной контроля от удовольствия. Рассыпанный по тонкой ткани простыни кармин влажных волос переливался огненными всполохами, и даже неважно было, что острые, костлявые коленки впились в бока с такой силой, что на слишком чувствительной коже обязательно останутся слабые, но все же болезненные синяки. Под собственными веками вспышками сверхновых горело наслаждение, с каждым движением сильнее, и царапающие спину ногти, короткие, совершенно мужские на таких изящных длинных пальцах, казались настолько правильными, что даже крик совести и вбитых в голову проповедей о содомском грехе терялся, затихая. Была ли его влюбленность в это с виду холодное создание с огнем под кожей всего лишь следствием магии или же той самой мифической любовью с первого взгляда… Попробуй тут сопротивляйся, когда под тобой с хриплыми вскриками гнется столь совершенное тело, обжигая своим жаром и длинными, гортанными стонами, когда собственный пульс частит в такт резким, порывистым движениям, а на белой коже уже рассыпаны новые созвездия из меток, оставленные самим рыцарем в таком количестве, что хватило бы на новый Млечный Путь.       А после — уютное молчание под вязкую негу, разлитую тягучей карамелью под кожей, невесомые прикосновения, мятное холодное покалывание очищающей магии по телу, длинные вздохи в попытках выровнять дыхание и частый, заполошный стук сердца под ухом там, где сам маг уже давно отчаялся пробудить даже намек на чувства. И кто мог сказать, что этому сумасшедшему, гордому колдуну уже за три сотни лет, а чувства для него уже давно стали непозволительной роскошью… Достаточно было одного только Зарксиса с его спрятанными в глубине зрачка искрами искренних эмоций и улыбкой на губах, от которой плавились даже вековые льды, не то что сердце одного до сих пор глупого мага.       Руфус так и не сказал свое желание, ускользнув на рассвете марой и оставляя в руках спящего рыцаря церкви несколько длинных черных перьев, будто вырванных из чудовищно больших крыльев. Его маленькое обещание дальнейшей встречи. Брэйк так и не выдал того, что видел, как маг собирается, как на обнаженное, прекрасное в своей белизне и чистоте тело, украшенное следами прошедшей ночи, была накинута бежевая мантия до самого пола, а затем тот растворился с чуть слышным шелестом, оставляя на губах своего спасенного невесомый поцелуй. Они обязательно встретятся так или иначе, когда рыжий решит, что пора сказать свое желание.