Pandora Hearts. Драбблы

      Об огненном герцоге знали достаточно, чтобы понимать: опасаться этого рыжего монстра имело смысл даже больше, чем было известно про его возможности. Стоило карминноволосому аристократу появиться, как шепотки стихали, а взгляды лишь на мгновение касались статной, словно стремящейся к небу фигурой с высоко поднятой головой. Любой знал, что с герцогом Бармой связываться было себе дороже. Мастерский манипулятор информацией, сильный и смелый, и горе тому, кто перейдет дорогу и навлечет на себя гнев одного из великой четверки. Или его интерес, ибо в этом случае вряд ли ненависть была предпочтительнее заинтересованности. Многие, кого так или иначе коснулось внимание герцога, сходились на мнении, что самой лучшей реакцией будет равнодушие: талант быть достаточной посредственностью, чтобы избежать внимательных черных глаз, но при этом не вызывать и скучающего презрения к своей персоне в обществе карминноволосого, был едва ли не продиктован инстинктом самосохранения. И исключением, пользовавшимся немалой благосклонностью и дружбой Бармы, были, разумеется, Рейнсворты, от подруги бесшабашной юности до ее очаровательной и слишком умной для своих лет внучки. И мало кто, кроме них, мог пробиться сквозь ледяной толстый панцирь, будто окружавший со всех сторон Барму, защищая от вмешательства посторонних.       Белый, выцветший, похожий на призрака мальчишка возник рядом с Руфусом так неожиданно и органично, будто всегда был рядом с ним. Несмотря на принадлежность к Рейнсвортам, куда чаще бесцветную фигуру можно было заметить призраком возле левого плеча, склонившуюся к самому уху герцога с едва слышными вестями. Порой же молодой слуга сопровождал Барму и просто наблюдал рядом с ним безмолвным спутником, в чьем обществе, как ни странно, аристократ предпочитал находиться чаще, чем с равными или близкими ему по сословию. Поговаривали даже, что под маской альбиноса наверняка скрыт иллюзиями какой-то знатный дворянин, чуть ли не правитель.       — Правитель? — Барма неизменно изгибал черную, будто накрашенную, бровь, когда слышал про такие слухи, и вежливая ирония отражалась на белом, как маска, лице. — Этот шут?       — Вы что-то имеете против, лохматый герцог? Я был бы неплохим королем… или герцогом, как вы считаете? — вкрадчиво интересовался в ответ спутник с неизменной, нарисованной улыбкой на еще более бледном лике, будто совершенно лишенном красок. Ироничная улыбка возвращалась в ответ на реплику слуги, и тот наклонял набок голову, прося дальнейших приказов. Пикетирование фразочками на людях заканчивалось обычно на относительно дружелюбной ноте.       — Ты все еще мой шут и слуга, — порой добавлял Барма, ткнув в плечо склонившегося к нему беловолосого, а тот едва слышно смеялся, как над хорошей шуткой. А порой и продолжал пикировку фразами, выводя и без того не слишком терпеливого Руфуса из себя, заставляя сжимать резной тессен так, что под сильными пальцами стонала даже отточенная тонкая сталь, что уж говорить о дереве и нежнейшем, как крыло бабочки, шелке.       — Знай свое место, цепной пес, — шипел на острую, колючую шутку порой герцог, встряхивая копной карминовых волос, и в то же мгновение Зарксис опускался на одно колено, прикладывая ладонь к сердцу, где под тканью рубашки скрывалась печать контрактора. А в алых глазах танцевали искры-смешинки, окрашенные в цвета крови.       — У ваших ног, Ваша Светлость, — отвечал он таким тоном, что многие начинали невольно краснеть, думая, что подтекст, куда более интимный, чем закладывался в такое простое и привычное выражение преданности своему господину. Но аристократ и слуга только смотрели друг на друга, и каждый раз в из взглядах сверкали молнии и скрещивались клинки. И воздух искрил от напряжения, привычного им обоим, но лишавшего душевного равновесия всех окружающих. Всегда казалось, что еще мгновение — и прольется кровь.       Правда была как раз в том, что Зарксис Брэйк и не скрывал, что служит на два дома. И за глаза его звали «цепным псом» Бармы. Верным, на редкость преданным, жестоким. Никого практически и не удивляла близость альбиноса к дому Бармы, зная, что тот служит Рейнсвортам: только слепой, глухой, немой безнадежный калека (только не говорите это Озу) не знал, что когда-то сиятельный герцог сватался к тогда еще юной воспитаннице Лайтвиджа Шерил Рейнсворт — и получил отказ. Отчего-то всем казалось закономерным, что теперь два дома делили не только общее прошлое, но и слугу, чья сила была неоспоримой.       Цепной пес Его Светлости был самым грозным оружием, которое находилось в арсенале сумасбродного аристократа-иностранца. И все же многие недоумевали, каким же образом удалось вспыльчивому Барме надеть ошейник на этого белого волка, превратив из неукротимой, неуправляемой силы в послушного пса, едва ли не вылизывающего руки своего господина, порой на него огрызающего, но слишком очевидно — не способного укусить. Слишком преданными глазами смотрел на Руфуса Зарксис, и слишком спокойно и расслабленно выглядел в обществе Брэйка карминовый герцог.

***

      Комнату наполняли сдавленные вздохи, и влажные карминовые волосы щекотали кожу, пока наглые, жадные губы заканчивали «ошейник» из ярких темных засосов. Утром герцог снова будет шипеть разъяренной кошкой и причитать, что ни одна иллюзия не скроет столь вопиющих знаков принадлежности, а на разворошенной кровати будет лежать разнеженный любовник и с улыбкой наблюдать за сборами одного из самых могущественных людей современной аристократии. Только сейчас этот наследник лежит грудью на кровати, слабо сжимая пальцами простынь, и вздрагивает от каждого резкого движения, едва слышно скуля. Он кончил уже не один раз за ночь, тогда как выносливости его визави можно было лишь позавидовать, ибо тот и не думал прерываться, удерживая сильными, шершавыми от катаны пальцами бедра так, что наверняка на бледной коже останутся красочные синяки.       Укус позади шеи замкнул «ошейник» следов, и Барма едва сдержался, чтобы не издать хриплый смешок. Ревность «цепного пса» была сильнее, чем тот сам хотел бы показывать, и последствия его гнева и раздражения еще не один раз отзовутся тянущей болью и приятной истомой в ближайшие пару дней. Впрочем, повод ревновать у Зарксиса был, и Руфус даже не станет слишком долго ворчать на собственнические замашки аманта: блондинистый Найтрей-Баскервиль давно напрашивался на хорошую трепку, а в этот раз его наглость превысила все допустимые пределы. И ухаживания Винсента переходили в домогательства, от которых даже у привычного к повышенному вниманию Бармы волосы на загривке дыбом становились от возмущения.       Брэйк пришел почти к полночи, и костяшки у него были сбиты в кровь, а на лице красовалась мрачноватая улыбка, от которой вдоль позвоночника бежали мурашки и сердце пропускало удар. Барма едва успел снять очки и отложить в сторону книгу, как белый призрак налетел на него, свалив на диван. Руфус почти привычно прикрыл глаза, позволяя Брэйку подхватить его и мгновенно переместить в спальню: необычная способность альбиноса, подаренная Бездной за оставшийся в ее власти глаз, порой была весьма кстати, особенно когда присутствие Эквейса было более чем нежелательно во избежание травм психики любопытных юных леди.       Зарксис был зол, той злостью, что заставляет ставить беспорядочно метки на чужой коже, заявляя безмолвно свои права, удерживать на одном месте и при этом ласкать, будто самое драгоценное в жизни. Будто сама призрачная возможность, что кто-то мог увести или покуситься на его человека, иссушала и заставляла мысли метаться, будто тигра в клетке. И Барма, сколько бы ни ворчал потом на количество меток, расцветившими кожу, не мог не подставляться под жадные, настойчивые поцелуи, чувствуя, как дрожащие от нетерпения руки стаскивают одежду.       Порывистый, дикий и одновременно нежный, Зарксис прекрасно изучил тело и привычки своего герцога, и тому оставалось лишь беспомощно вздыхать, чувствуя длинные тонкие пальцы, шершавые от катаны, в собственном теле. Брэйк не отрывался от шеи, будто оголодавший вампир, целовал, кусал и заставлял подставлять шею под жадные касания, нетерпеливо, но бережно откидывая в сторону тяжёлые и влажные карминовые пряди. Барма чувствовал себя уязвимым, когда альбинос поставил его на колени, быстрой дорожкой поцелуев пробегая вдоль позвоночника, и сжал ягодицы так, что наверняка останутся синяки от его пальцев. Он играл, то разводя мягкие половинки, то массируя податливую нежную кожу, и отчего-то Его Светлость и не думал поторопить слугу и прекратить с затянувшейся прелюдией. Потому что ему самому нравилось. Прохлада пальцев, «ножницами» растягивающих мышцы, подготавливая, скользкое ощущение смазки, без подсказки вытащенной из прикроватного столика. Брэйк не торопился и не спешил: ночью он мог делать все, что вздумается. Вот и сейчас, подложил под бедра герцога подушку и провел членом меж ягодиц. Руфус чувствовал, как горячая головка прошлась по ложбинке, оставляя за собой влажный след, ткнулась в припухшие и чуть приоткрытые мышцы ануса, тут же сократившиеся от попытки вторжения, и скользнула выше. Зарксис чуть слышно застонал от удовольствия, прикрывая единственный глаз, прежде чем с новым толчком не вошёл головкой в колечко мышц, тут же обхвативших плоть крепко, растягиваясь вокруг. Руфус прекрасно знал, что сейчас Брэйк ненадолго приостановится, любуясь зримым подтверждением того, что он сейчас владеет телом Его Светлости, и пока сам герцог не попросит его и сам не двинет навстречу бедрами, этот беловолосый садист будет разве чуть слегка покачиваться, то почти выходя, то снова немного толкаясь вперёд. Хотя мучительность промедления выматывает их обоих, цепному псу было необходимо подтверждение власти над желаниями своего герцога, рыжего, бесящего и такого гордого.       Стоило Зарксису распалиться, как ограничители у него срывало напрочь, и герцог готов был кричать на все поместье — от наслаждения, упрашивая этими пошлыми, совершенно неаристократичными стонами не останавливаться. Совершенно по-плебейски, как шлюха в борделе, подмахивая бедрами сильным, резким движениям в свое теле, пальцами разрывая простыни в попытках удержаться. Барма прекрасно знал, как он выглядит со стороны, что на его спине цветут леопардовым окрасом следы принадлежности, оставленные ревнивым рыцарем, а сам он с трудом будет утром ходить: Зарксис навалился сверху, практически прижимая собой к постели, и двигается глубоко, резко и рвано, вталкиваясь на всю длину, отчего Руфус задыхался от удовольствия, чувствуя, как тянет мышцы ног и не только, а сильные пальцы мечника сжимают бедра, рывками заставляя двигаться навстречу. Это было бы почти больно, если бы сам герцог не желал этой близости.       И все же неизбежно наступал момент, когда все эмоции превращались в горячую, удушающую плёнку, густой туман в голове, и не оставалось ничего, кроме дурманящего наслаждения. Зарксис ни на мгновение не останавливался, и даже боль укусов превращалась в извращённое удовольствие, и в какой-то момент, который Руфус обязательно упускал, перед глазами словно вспыхивала новая звезда, заставляя гортанно вскрикнуть и обмякнуть от оргазма, словно выбивающего изнутри все кости. Барма чувствовал, как участились порывистые толчки, и слабо прикусил губу, когда острые зубы снова сомкнулись на шее, довершая «ошейник» меток и укусов на нежной коже, а сам альбинос навалился сверху, дрожа всем телом и сжав ягодицы так, что едва ли завтра герцог сумеет сидеть без едва заметной гримасы недовольства от дискомфорта новых синяков и порывистости своего слуги.       Когда оргазменная дрожь прошла и нега хоть немного отпустила скованные усталостью и наслаждением мышцы, Брэйк рухнул рядом и крепко обнял своего рыжего аристократа, прижав к себе так, что на мгновение перехватило дыхание, и без того сбитое и похожее на хрипы задыхающегося от нехватки кислорода.              — Не отдам, Ваша Светлость, — рыкнул на ухо герцогу альбинос и уткнулся в шею, согревая ее своими прерывистыми вздохами. А Руфус только улыбнулся и не стал говорить, что, кажется, ошейник на свою шею разрешил надеть не только его верный слуга и амант. Возможно, теперь герцог и не сможет больше уснуть, не чувствуя объятий и горячего дыхания на своей коже, не чувствуя себя без этого в безопасности уже много лет. И собственная свобода — цена, которую он готов заплатить за верность своего цепного пса.