Pandora Hearts. Драбблы

Зарксис всегда молча смотрел, как стремительно и решительно уходила его жизнь, и в такие минуты он задыхался от восторга и красоты, представавшими перед ним во всем своем ошеломляющем великолепии. Он всегда думал, что с его рассудком что-то не так, но сейчас, когда альбинос сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как на покачивающихся, даже нет, развивающихся карминовых волосах играет оранжево-багровый свет заходящего солнца, он думал, что видит самое прекрасное, что вообще возможно в этом странном и таком пугающем мире. И все же как красиво уходит этот сумасшедший герцог... Красиво и в то же время потрясающе гордо, будто выдерживая очередную схватку с собственными демонами и грехами, коих у вельможи более чем достаточно, включая, пожалуй, даже парочку смертных. Ровная спина, невероятно изящный изгиб которой прячется за развивающимся песчаным плащом с коричневатой кромкой и рисунком, напоминающим не то диковинную птицу, не то маленького крылатого дракончика. Уверенный дробный стук каблуков, такой ритмичный, что можно было бы даже наиграть мелодию в такт на три четверти ноты. В каждом жесте - надменность непростого и даже тяжелого характера, несгибаемого, но и несломленного. В каждом шаге - стремительность оскорбленной гордости, решительной и неумолимой, выносящей решения сгоряча, поспешно, совсем несвойственно для герцога. Но альбинос смотрел в спину своего личного несчастья и даже не смел поднять руку, чтобы приложить прохладные пальцы к горящей от пощечины щеке, на которой стопроцентно распустится синяк кроваво-багровым цветом, с небольшой синюшностью и желтоватыми краями, словно знак отличия. Знак того, что даже гордые и надменные аристократы могут выйти из себя и надавать оплеух нерадивым слугам, забыв себя и превратив собственную неприступность в иллюзию, так легко распадающуюся на кусочки. Впрочем, Зарксис всегда разрушал иллюзии, создаваемые этим прекрасным в своем гневе вельможей. И каким бы ни был Руфус мастером обмана, утаивая за полупрозрачной белоснежной вуалью правду, Брейк всегда мог сорвать тонкую занавесь и добраться до истины, пусть бы и во вред себе. Даже сейчас Шляпник не мог не смотреть на Руфуса и не поражаться его выдержке. Такой красивый, что даже ослепляет. Такой гордый, что это кажется иллюзией. И пусть. Главное - он прекрасен. Эта вздернутая голова, этот непоколебимый взгляд вперед, сжатые на веере изящные пальцы. Каждый взмах головы, каждый фырк в сторону опального мужчины строго выверены и словно бы прописаны по нотам, даже, возможно, движение каждой пряди роскошной гривы цвета старинного кровавого вина как маленькое представление, и каждый волос - актер в постановке надменной гордости и красоты. Брейк даже не мог сказать, почему они поссорились, что стало причиной очередной размолвки. Он только и мог, что слегка задерживать дыхание, словно боялся пропустить новый жест, сотворенный иллюзией. Что может быть ужаснее, чем видеть, как уходит самый дорогой человек, и при этом не пытаться его окликнуть и остановить, зная, что это все равно не поможет? И дело даже не в гордости, во всяком случае, не в своей. Своя потеряна еще тогда, много лет назад, когда ты носил другое имя, а твой самый верный и близкий враг был полон эмоций и порывист, как знойный южный ветер? А вот его гордость обратилась в лед и сталь, и он, закованный в нее, как в броню, шел вперед, словно отрезал прошлое от себя и превращал его в пепел. Прекрасный, невыносимый. Любимый. Желанный. Что опять было не так? Почему они снова разругались? Зарксис просто этого не помнил. Они всегда ругались из-за какого-то странного пустяка, причем порой это было настолько нелепо, что, казалось, они просто нашли выход злости. Но каждая ссора ранит не хуже ножа. Каждая - как последняя. И кажется, что ничего уже не вернуть. Остается только смотреть вслед гордой до надменности фигуре и слушать перестук невысоких каблуков по устланному мраморной плиткой полу. А затем громкий хлопок тяжелой деревянной двери, оглушительный в этой тишине. Он словно ставит точку. Да, наверное, каждая точка по-своему похожа на вот такой вот решительный и резкий хлопок двери, хотя с таким же успехом можно ее сравнить и со свистом гильотины, а звук разрезающей воздух остро отточенной стали совсем не похож на тяжелый стон дерева. И быть может, там, в своем кабинете, отрезанный дверью от всего мира, гордый и надменный герцог сползал по стене, как сейчас Брейк, и закрывал лицо руками, пряча мокрые дорожки на щеках, а потом пил вино из высокого бокала, глядя на огонь своего очага пустыми глазами. Но как красиво он уходил после каждой их ссоры...