Pandora Hearts. Драбблы

Когда тебе семнадцать лет, а ты глава огромного древнего рода, то своей собственной жизни у тебя нет, как и возможности ее обрести, несмотря на все твое желание. Ты заперт в старинном склепе, который по недоразумению назван родовым замком, изучая фолианты и правила, написанные много лет назад теми, кому никакого дела не было до юности и весны, в чьих жилах вино жизни давно превратилось в перебродивший виноградный сок. Весна... Блаженное время. Весна. Наследник дома Барма сидел на подоконнике и смотрел из окна, как ветер играет лепестками белоснежного колючего шиповника. Конец теплого мая, преддверия лета. Время, когда цветет шиповник, белый, прекрасный и живой, такой хрупкий и нежный. Он рвется вверх отрядом своих колючих веток, осыпает белым мир и поздравляет небо взрывами красных ягод осенью, когда придет время созреть плодам. Юноша завидовал этому прекрасному растению, которое крошит камень и железо своими упрямыми ростками, стремясь к небу и свету, даже если корни опутывают братские могилы, где покоятся воины забытых сражений. Он смотрел. Смотрел, как облетают белоснежные лепестки, словно снег посреди праздника жизни. Снаружи так много света, невыносимо много, потрясающе много... Как он хотел понежиться в этом бесконечном океане тепла, золотом, невидимом и таком согревающем... Ему всего семнадцать, а он словно заживо погребенный. Как же много света. И как много лепестков шиповника. Дикого, красивого, потрясающего шиповника. Сколько бы Барма ни бился над загадкой удивительной притягательности этого цветка, он не мог ее постичь. Он мог с точностью до пары дней назвать период цветения этого удивительного растения, перечислить полезные свойства плодов, особенности ухода за растением... Что угодно, вплоть до семейства и рода, от которого происходил тот шиповник, что стелился колючими кустами по полузаброшенному участку сада, где любила гулять маленькая дочка Сен-Клеров со своим слугой. Отчего его родители разрешили этому ребенку гулять среди узловатых деревьев и неухоженных кустов, он не знал, да и не интересовался, по-хорошему. Ему нравилось из-за тяжелой винной портьеры наблюдать за игрой Эмили и ее слуги, держа в руках тяжелую книгу с родовыми правилами и историей рода, которые он должен был знать наизусть, чтобы, если в комнату кто зайдет, то он мог притвориться, что читает. Конечно, румянец, яркий на его бледной коже, как ягоды дикого шиповника на снегу, выдавал его с головой, но юношу это практически не заботило. Никто не был против невинного увлечения наследника, так что наблюдение продолжалось. И каждый раз, когда Руфус подходил к окну, ему казалось, что слуга Сен-Клеров замечает молчаливого наблюдателя, и на мгновение чернильно-серые глаза пересекаются взглядом с кроваво-багровыми, похожими на те самые плоды, в которых так много полезных веществ. И щеки аристократа окрашивает не менее яркая, чем эти глаза, краска смущения. *** Но познакомились они, когда шиповник уже отцвел и на колючих ветках стали созревать ягоды, наливаясь живительной силой. Младший Барма ненавидел приемы, и это было известно всем, даже родителям, воспитавшим его таким затворником. Отчего аристократы дома Барма так любили Сен-Клеров, он не был в курсе, но все же каждый раз шел вместе с ними, слегка опустив голову и глядя на весь этот праздник жизни хмуро и недружелюбно, как и положено тому, что не искал общества человека. Пусть ему было всего семнадцать, его манил свет солнца, а участь преждевременного мертвеца ничуть не прельщала, он все равно не любил людей. Мыслями юноша оставался в запущенном саду, засыпанном белыми лепестками. Но все же на этом приеме он впервые нос к носу столкнулся с любимым растением, облеченным плотью человека. - Не любите приемы? - чуть хрипловатый, слегка снисходительный, красивый голос. Барма едва не вздрогнул, сжимая пальцами рукоять своего веера, который ему было положено носить по статусу, а не по надобности, ибо считал он эту вещь исключительно женским аксессуаром. Он обернулся, ища взглядом собеседника, и нашел его практически перед собой, да только не знал, кто окажется этим неожиданным молодым человеком. Его собственный шиповник. Белые, как снег, волосы, всклоченные и густые, похожие на соцветие. Красные глаза, схожие с полными жизни плодами, с крохотными семенами внутри, рассыпанными по радужке светло-розовыми, черными и багряными точечками. Острые, как шипы, черты лица вкупе с ехидной колючей улыбкой. Гибкое изящное тело, напоминавшее куст шиповника своей изящностью и плавными легкими движениями. Он завораживал, как завораживает Руфуса его любимое растение, покачиваясь на ветру. Казалось, даже пахнет от него тем самым удивительным обволакивающим цветочным ароматом. - К сожалению, нет, - вежливо ответил юноша, отстраненно наблюдая, как шевелятся слишком яркие для светлого лица губы, очерченные изящно и четко, будто бы вырезанные на лице фарфоровой куклы. слишком красивые, угловатый еще подростковыми изгибами, но уже почти мужчина, сформировавшийся и развитый физически. Прекрасный. - Быть может, и вы найдете свою прелесть в этих приемах? - вежливо усмехнулся Регнард, чуть поклонившись и глядя хитро и лукаво, отчего во рту появлялось слегка вяжущее кисловатое ощущение, будто бы Руфус разжевал плод шиповника, и это мешало ему ответить беловолосому слуге. Однако и не хотелось, чтобы он отходил слишком далеко, чтобы терялся этот уютный нейтральный запах... Наверное, младший Барма все-таки найдет какую-то приятную сторону в этих дурацких приемах? *** - Мне к Эмили надо вернуться, - тихо пробормотал Кевин, но тем не менее прижал молодого наследника к стене за портьерой, пока все остальные гости веселятся в главном зале. А Барма выгнулся навстречу, прижимаясь ближе к своему "шиповнику", зарываясь пальцами в белоснежные волосы и чувствуя, как тонкие, изящные пальцы забираются под просторный плащ, с которым парень не расставался. Всего лишь третий прием, на котором они столкнулись, шиповник и затворник, запертые в своих склепах, ждущие, когда можно будет прорваться туда, где так много света... Или стать друг для друга новым источником. Выбрав свой свет, они льнули друг к другу. Такие горячие губы и гибкие пальцы, столько тепла, что можно задохнуться от переизбытка, схватив тепловой удар, сойти с ума самым незамысловатым способом. Белые-белые волосы, рубиново-красные глаза, шальной румянец, настоящая жизнь, бьющая ключом. В холодной комнате родового склепа, на бархате и шелке, они переплетались не хуже колючих ветвей в старом неухоженном саду, благородная роза и дикий шиповник, алый и белоснежный. Рваный тихий выдох слышен в склепе до неприличия отчетливо, и от этого страшно и странно, тяжело стучит сердце, грозясь пробить грудную клетку, глухо отдается биение крови в висках. Запретная близость, от которой становится тяжело и больно, но так упоительно и сладко, тягуче тепло, невыносимо. Ближе, как можно ближе. Сейчас они были просто людьми, льнущими друг к другу в поисках любви и тепла, сполна отдавая себя, а не юным родовитым наследником знаменитой фамилии и слугой-альбиносом богатых дворян. Они могли просто быть самими собой и любить, хотя бы ночью, когда луна украдкой смотрит своим белым, как цветы шиповника, глазом. Конечно, никто из них не знал, сколько продлится странная связь между двумя юношами, но они не хотели про это даже задумываться. Время переставало что-либо значить, даже утром, когда карминноволосый парень еле мог пошевелиться от истомы и легкой боли во всем теле, наблюдая краем глаза, как проспавший альбинос спешно одевается, криво застегивая свою форму и ругаясь вполголоса на сбившийся режим. В такие моменты Барме казалось, что он наконец-то дышит полной грудью, живет, вырвавшись из своего склепа. И он знал, что точно так же чувствует себя и Регнард, видел это в блеске алых глаз и мимолетной улыбке в уголках губ. Свободной, живой и верящей. *** Шагать по обломкам собственной жизни, когда тебе семнадцать, - не лучшее времяпровождение для молодого аристократа и единственного наследника. Казалось, все было покрыто пеплом несбывшихся надежд и сожженных желаний и навечно утратило свои красивые яркие краски. Грудь сдавило, словно он дышал вполне ощутимыми гарью и дымом, наполнившими легкие ядовитым воздухом и медленно травящими и без того слабый организм не знавшего уличной закалки юноши. В глазах щипало и жгло, невольно наворачивались слезы, казалось, они уже чертили светлые дорожки на пыльных щеках. Растрепанные волосы разметал по плечам и спине ледяной порывистый ветер, словно это были судорожные рваные вздохи. Сама природа, казалось, горевала вместе с карминноволосым парнем, и нависшие над головой облака сизо-фиолетового цвета напоминали потолок личного могильного склепа величиной с целый мир. Недалеко позади перешептывались и переговаривались участники специальной операции, не веря, что все закончилось. И Руфус не верил в это, до самого конца, пока последний отблеск сиреневого света не погас, утаскивая "грешника" в Бездну, где ему предстояла вечность, которая извратит его душу и тело, превратив в демона-Цепь. За одно мгновение полный света и тепла мир обернулся раскрытой могилой, в которой ему предстояло провести свою собственную бессмертную жизнь, полную муки и страдания. Они радовались за его спиной, солдаты, которые должны были убить самого дорогого для Бармы человека, и для них эта война закончилась, превратившись в слабый отголосок бури, прошедшейся по небольшому городку. Они одолели страшного Красноглазого Призрака, терроризировавшего население. Хотелось закричать им: "Радуйтесь, пляшите! Вы победили! Так стройте свой мир на осколках моего!" Но Барма молчал, глядя, как на мир опускается пелена дождя, размазывая его и покрывая невнятной пеленой, скрывающей черты и подробности, искажая его до неузнаваемости. Только изящный шиповник, покрытый алыми плодами, оставался таким же, как и всегда, вопреки всему, словно говоря, что снова будет так много света, что это начнет слепить глаза, а колючий куст осыпет мир белым, словно снегом, до которого осталось всего ничего. И отчего-то так хотелось навеки запомнить этот город, ставший ненавистным за каких-то пару мгновений, белым, будто лепестки дикого шиповника. Будто волосы поглощенного Бездной нелегального контрактора. *** - Ты так и оставил заросли шиповника, - не вопрос, но утверждение. В ответ - только кивок как подтверждение. Они гуляли вместе, почти соприкасаясь рукавами, глядя куда-то вперед перед собой и зная о присутствии второго даже без лишних напоминаний и прикосновений. Снаружи снова так много света, весна, но уже шестьдесят седьмая для одного и всего тридцать девятая - для другого. Слегка прохладно для мая, пусть бы плотный плащ и черно-белая форма греют весьма неплохо, даже когда не хватает тепла человеческого тела, а внутри все рвется и леденеет от невыносимой боли. Каждый из них уже знал о смерти больше, чем можно себе представить, и каждый обзавелся колючей кожей, защищавшей от излишнего внимания со стороны любопытных дворян и от слишком пристального наблюдения недоброжелателей, следящих за каждым проступком подобно своре гончих псов. Благородная роза одичала, почти что став шиповником, пусть в карминовой шевелюре не видно серебра возраста, а потускневшие глаза смотрят все та же гордо, хоть и куда более жестко и непримиримо. Кевин, принявший имя Зарксиса Брейка вместо своего прошлого, никогда не признается, что теперь этот взгляд вызывает мурашки благоговения и зримой опасности. Барма никогда не признается, что скучал по невыносимому возлюбленному, с которым его связала печальная и горькая память. Сколько тьмы и ужасов хранила слишком хорошая память, столько же в ней было тепла, солнца и света. Все эти светлые минуты были связаны исключительно с Регнардом, который шел рядом, бок о бок. Сколько было потеряно за все эти годы, никто из них не мог сказать. Но сейчас... смогут ли они снова быть вместе, после всего? Они снова видели небо, такое же синее, каким оно было добрых пятьдесят лет назад, когда впервые глаза цвета плодов шиповника столкнулись с чайными одним единственным взглядом, а молодой герцог стал заложником своего личного шиповника. Снаружи так много света...