Fedele a lui

1946 год, Январь Нью-Йорк Тусклый свет неприятно жужжащих ртутных ламп в сочетании с бледно-зеленым цветом облупившихся стен гулких коридоров, отдающих эхом стонов больных и резких команд медсестёр, доводил всех посетителей этого места до исступления. Едкий запах карболовой кислоты и хлора, пропитавший каждый сантиметр учреждения, душил лёгкие, но не избавлял от пятен плесени, ползущих к потолку, точно паучьи сети. Медицинские сёстры, снующие по палатам в своих хрустящих накрахмаленных халатах, не скрывают унылого выражениея лиц, словно дают всем окружающим понять, что здесь никому не рады. И словно в самом эпицентре этой давящей атмосферы, в небольшой одноместной палате на металлическом стуле сидела девочка-подросток, застывшая, как каменное изваяние, напротив обветшавшей больничной койки. В этой крошечной палате не было даже окна, и потому Рикка давно потеряла счёт времени. Будь перед её глазами улица, она могла бы хоть немного осознавать, как долго не может произнести ни слова. Она и не задумывалась о том, что старший брат, заботясь о безопасности больного, настоял, чтобы главврач в кратчайшие сроки переоборудовал недавно использовавшуюся как кладовую комнату в небольшую палату для одного пациента. Теперь здесь стояли койка, стойка для капельниц и небольшой металлический столик, так сильно похожий на операционный. Даже стул Рикке принесла медсестра — явно недовольная лишней суетой в своём закостенелом учреждении. Тишина, царившая в палате, становилась невыносимой. Каждый вздох отдавался звоном в ушах, будто сама комната слушала её молчание. В груди нарастало ощущение, что воздух сгущается, превращаясь в вязкую тяжесть, и каждая секунда безмолвия только сильнее давила на горло. И вдруг что-то внутри Рикки дрогнуло — словно хрупкая плёнка тревоги лопнула изнутри. Она опустила взгляд, разомкнула сухие губы и, едва слышно, будто сама боясь собственного голоса, прошептала: — Здравствуй, папа... Слова, с трудом сорвавшиеся с её губ, будто прорвали плотину. Что-то тяжёлое внутри грудной клетки отступило, позволив ей впервые за долгие дни вдохнуть свободно. Горло больше не жгло, и язык, казалось, сам находил слова. — Я... я не знала, что сказать, — шептала она, не поднимая взгляда. — Прости, что не навещала тебя. Тебе, наверное, тут одиноко. Я дала слово маме, что не буду покидать дом, пока Сонни не убедится, что нам ничего не угрожает, — Рикка осторожно взяла руку отца в свои маленькие, по сравнению с его, ладошки и поднесла её к губам. — Все говорят, что нужно надеяться, но... но я уже не знаю. Я ничего не знаю, — короткий всхлип отскочил рикошетом от больничных стен. — Открой глаза, прошу тебя! Просто открой — мне будет этого достаточно... Но Вито не реагировал. Лишь размеренное движение груди подтверждало, что он всё ещё жив и, быть может, однажды выберется из этого сна. Но для Рикки этого было мало — ей нужно было увидеть, почувствовать на себе тёплый, живой, настоящий отцовский взгляд. Комната снова погрузилась в тишину. Только где-то под потолком глухо потрескивала старая лампа да редкие капли из капельницы мерно падали в стеклянную пробирку. Рикка всё ещё держала отцовскую руку, не решаясь отпустить, будто именно это прикосновение удерживало её саму от распада. Веки защипало — не от слёз, а от усталости, накопившейся за бесконечные дни ожидания. Казалось, если она отвлечётся хоть на мгновение, пропустит тот миг, когда он вдруг вдохнёт глубже, пошевелится, заговорит. — Я здесь, слышишь? — прошептала она почти беззвучно. — Я никуда не уйду. Сонни... он без тебя не справится, папа. Он пытается быть сильным за нас всех, но ты же знаешь, как ему тяжело без твоего плеча. Тебе обязательно нужно очнуться — ради него, ради нас. А я... я постараюсь быть сильной, правда постараюсь. Но если с тобой что-то случится... я даже не знаю, что тогда будет. Я просто не выдержу. Вито не шевелился. Лишь размеренное дыхание, едва заметное движение груди, подтверждало, что он ещё жив. И всё же Рикке показалось, что кожа под её пальцами стала чуть теплее, будто сердце откликнулось где-то глубоко внутри. Она прижала его ладонь к своей щеке и впервые за долгое время позволила себе плакать — тихо, беззвучно, так, чтобы никто не услышал, кроме него. В этот момент дверь палаты тихо скрипнула, нарушая гнетущую тишину. Позади неё, в проёме, возник один из тех двух парней, которых Сонни недавно представил Рикке — коренастый итальянец в потрёпанной куртке и мягкой федоре, с простым лицом простого работяги из диаспоры. Ничего в нём не выдавало профессионального телохранителя — обычный парень с Бруклина или Литтл Италии, каких тысячи на улицах Нью-Йорка 40-х. Рикка вздрогнула, поспешно вытерла щёки рукавом и выпрямилась на стуле, не выпуская отцовской руки. Он шагнул внутрь, аккуратно прикрыв дверь, и остановился у стены, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Сонни сказал передать, — пробубнил он простым, чуть гнусавым голосом с нью-йоркским акцентом. — Там всё тихо пока. Но тебе лучше свалить домой, пока не стемнело. Она кивнула, не обернувшись, — взгляд остался прикованным к отцу. Парень молча кивнул в ответ и замер у двери незаметной тенью в этой тесной палате. Рикка подняла к потолку взгляд — заплаканный, но упрямый. Голос её дрогнул, но прозвучал твёрдо: — Дай мне ещё пятнадцать минут, — судорожный вздох пронёсся по импровизированной палате, — Мне нужны эти пятнадцать минут. Парень почесал затылок под федорой, бросил короткий взгляд на неподвижного Вито, потом снова на неё. Простота его манер делала отказ невозможным. — Ладно, — буркнул он, пожимая плечами. — Пятнадцать минут. Я покараулю снаружи. Он кивнул, развернулся и вышел так же тихо, как появился, оставив после себя лишь лёгкий запах уличной сырости и сигаретного дыма. Рикка снова опустила взгляд к отцу, крепче сжав его руку. Теперь у неё было немного времени — совсем чуть-чуть, чтобы сказать всё, что не успела. — Папа, ты должен очнуться, — прошептала она, голос дрожал от напряжения. — Я знаю, ты слышишь меня где-то там. Просто открой глаза, пожалуйста. Мне нужно увидеть, что ты со мной. Что ты с нами. Она замолчала, прислушиваясь к мерному дыханию отца, и улыбнулась сквозь слёзы. Прошло всего пять минут, но когда дверь скрипнула, Рикка снова даже не обернулась — подумала, что вернулся её охранник, этот простой парень из диаспоры. — Мы договаривались на пятнадцать минут, — сказала она твёрдо, не отрывая взгляда от лица Вито. Итальянская кровь начинала в ней закипать, — Имей совесть и подожди снаружи. Человек за спиной молчал секунду, потом низким, спокойным голосом произнёс: — Малышка, пора. Сонни волнуется. Идём потихоньку, без шума. Рикка нахмурилась, но не шелохнулась. Он шагнул ближе, положил руку на плечо — и вдруг резко схватил за локоть, потянув вверх с такой силой, что стул опрокинулся, разнёсся противное металлическое эхо по тесной палате. — Пусти! — она наконец обернулась, вырываясь, и замерла. Это был не тот коренастый итальянец в федоре. Перед ней стоял незнакомец с холодными глазами и шрамом на щеке. Рикка лихорадочно прокрутила в голове всю поездку в больницу: автомобиль, что вёз её по улочкам Нью-Йорка, вход, коридоры... И в ужасе начала осознавать — этот был чуть пониже, коренастее настоящего. Стрижка — горшок, а не выбритые виски. Куртка... коричневая. В тот же миг её взгляд скользнул к двери — и сердце ухнуло в пятки. Там, у порога, скорчившись на полу, лежал настоящий охранник, тот самый парень, что заходил десять минут назад. Федора валялась рядом, лицо в крови, а глаза закрыты. Она рванула прочь. Мчалась по гулкому коридору, сердце колотилось в горле, ноги подкашивались от адреналина. Думала, оторвалась, но лжеохранник нагнал у пустого поста главной медсестры. Громила схватил за шею железной хваткой, рванул назад, но Рикка, в отчаянии ухватив со стола тяжёлый железный подстаканник, с размаху, не целясь, саданула ему куда-то в область виска. Удар вышел хлесткий — мужчина рухнул на колени, хватка ослабла, выпустив её. Не столько от боли, сколько от неожиданности такой ярости от девчонки. Рикка шагнула вперёд, грудь вздымалась от быстрого дыхания, в глазах вспыхнула искра маленькой победы. Но амбал, боясь упустить добычу, вцепился пальцами в её лодыжку и рванул на себя с такой силой, что она потеряла равновесие. Девочка полетела вниз, лицом вперёд — холодный бетонный пол встретил её с глухим ударом. Голова закружилась, а нос взорвался жгучей болью, кровь хлынула горячей струёй, заливая рот и подбородок. Во рту мгновенно встал противный железный привкус, горло сжалось от подступающей тошноты. Несмотря на боль, Рикка поползла — пальцы царапали гладкий скользкий пол, ноги отчаянно двигали тело вперёд. Но громила, с наглым смешком, хватал её за щиколотку и оттаскивал назад, словно играл с ней в кошмарную игру. Одежда пропиталась кровью, руки, лицо, пол вокруг — всё в алых потёках. Кровь из разбитого носа не останавливалась, очередная порция стекала в горло, вызывая рвотный спазм. Когда мужчине наконец это надоело, он рывком поднял её на ноги и потащил за собой, как тряпичную куклу. — Нет... — выдавила Рикка охрипшим голосом, мотая головой из стороны в сторону. — Нет... пошёл вон... вон! — и, не придумав ничего лучше, она обмякла, приземлившись на пол, отказываясь передвигать ногами, но лжеохранник лишь больно дёрнул вверх. Видя, что она не идёт, он плюнул на церемонии и поволок её с ещё большей небрежностью — за волосы и плечо — по скользкому линолеуму, как старый никому не нужный мешок. Беспорядочно перебирая в голове варианты возможного побега, Рикка откинула голову назад и, со всей злостью и ненавистью, вцепилась зубами в его руку — до крови, впиваясь, как дикий зверёк. Вскрикнув от неожиданности и боли, он глянул вниз — девочка повисла на кисти. Развернулся и размашисто ударил по голове кулаком, отшвырнув от себя. — Бешеная избалованная стерва, — выплюнул мужчина, осторожно потирая кровоточащую руку. Подошёл к лежащей Рикке, намотал её длинные волосы на кулак и рванул вверх, выдирая клочья с корнем. — В семье Корлеоне только и умеют — воспитывать конченных шлюх и избалованных стерв... она увидела около двери в палату того самого охранника, который заходил к ней 10 минут назад. И он был… без сознания?! Моментально развернувшись ко второму, она стала лихорадочно прокручивать в голове всю поездку в больницу. И в ужасе она начала осознавать… Второй был чуть пониже и коренастей. Стрижка была немного другая – виски были сбриты, а у этого горшок. И куртка была… коричневой. «Коричневой, чёрт побери» - подумала она, перед тем, как побежать прочь, - «Коричневой, а не чёрной! Дура!» Только Риккарда подумала, что немного оторвалась, как лже-охранник нагнал её на пустовавшем посту главной медсестры. Громила, схватив её за шею, хотел было потащить за собой, но девочка, успев ухватить со стола железный подстаканник, с размаху треснула ему по затылку. Не столько от боли, сколько от неожиданности мужчина упал на колени, снова выпуская Рикку. Девочка, уже радуясь своей маленькой победе, сделала шаг вперёд, но амбал, боясь упустить, вцепился ей в ногу и рванул на себя. Риккарда, неожиданно потеряв равновесие, упала, больно ударившись лицом о холодный бетонный пол. Несмотря на то, что голова подозрительно неприятно кружилась, а нос одарила жгучая боль, девочка пыталась ползти дальше, вкладывая в это все свои силы, но громила, словно издеваясь, каждые полметра с наглым смешком оттаскивал её назад. Рикка пыхтела, извивалась, в ужасе дёргала ногами, когда в очередной раз осознавала, что не продвинулась вперед ни на сантиметр, пыталась уцепиться за пол пальцами, но, как назло, она не могла никак ухватиться, она даже не оборвала ни одного ногтя – пол был слишком уж гладкий скользкий. Вся её одежда, лицо, руки и пол вокруг были измазаны кровью, которая не прекращала идти из разбитого от соприкосновения с бетоном носа. Во рту стоял противный привкус железа, а очередная порция крови снова проваливалась в горло, в который раз вызывая приступ тошноты. Когда мужчине наконец это надоело, он рывком поднял девочку на ноги и потащил за собой. – Нет... – выдавила из себя Рикка запыхавшимся голосом, – Нет... пошёл вон, вон... - Девочка лихорадочно мотала головой из стороны в сторону. Не зная как остановить этого амбала, Эспозито просто без сил приземлилась на холодный пол, на что лже-охранник лишь больно дёрнул её вверх, пытаясь поднять на ноги. Поняв, что Рикка идти никуда не собирается, амбал плюнул на все свои усилия и силком потащил девочку за собой, небрежно волоча её по скользкому полу как какой-то старый и никому не нужный груз. Беспорядочно перебирая в голове все возможные оставшиеся варианты своего освобождения, Риккарда, ничего лучше не придумав, немного откинула голову назад и со всей своей злостью и уже успевшей появиться ненавистью, до крови вцепилась зубами в руку мужчины. Вскрикнув, он опустил голову вниз и увидел как Эспозито зубами повисла на его руке. Громила тут же развернулся и размашисто ударил её по голове, тем самым откидывая от себя. - Бешеная избалованная стерва, - выплюнул мужчина, осторожно потирая кисть. Подойдя к лежащей на полу Рикке, он намотал её длинные волосы себе на руку и больно дёрнул их, поднимая голову и одновременно вырывая несколько клочьев с корнем, - В семье Корлеоне только и умеют, что воспитывать конченных шлюх и избалованных стерв... - М-м… - недовольно сморщившись, промычала девочка, уже не способная на членораздельные звуки. Перед глазами всё плыло, от противного привкуса заливающейся в рот крови безумно тошнило, а боль от клочьев вырванных волос была похожа на тысячи всаженных под кожу микроскопических иголочек – ощущения не из приятных. Когда громила в очередной раз собирался дёрнуть Риккарду за волосы, она, собравшись с последними силами, замахнулась ногой и, что есть мочи, пнула его по голени. Зашипев, мужчина замахнулся и дал увесистую пощёчину, рассекая девочке скулу. Не выдержав этого удара, Рикка повалилась без сил. Амбал приподнял её за волосы, словно куклу, и всмотрелся в лицо – больше тут не было и намёка на сопротивление. Не собираясь тратить больше на Рикку лишние силы, мужчина снова намотал волосы на кулак и, упиваясь нездоровым чувством превосходства, потащил её за собой, снова волоча по полу словно мешок с картошкой. Эспозито уже не так сильно чувствовала боль, бессилие и апатия притупили физические пытки, она уже даже не могла пошевелить и пальцем на руке. «Как же так?» - несмотря на внешнюю беспомощность, девочка продолжала многое осознавать, – «Как же так случилось? Что теперь будет?» Думая о своей участи, Рикка заметила, как амбал протащил её мимо двери палаты отца. Скользкая рука ужаса сдавила всё её естество. «Папа! Господи, папа!» - слёзы непроизвольно покатились по щекам Риккарды, - «Что же они с тобой хотят сделать?! Папа, мой милый папа!» Эспозито, поддавшись нахлынувшим эмоциям, стала едва слышно мычать и подавать какие-то знаки протеста, что выражалось в легких покачиваниях головы. Головорез, почувствовав очередное сопротивление, с силой тряхнул голову Рикки, снова превращая её в безропотное существо. «Прости, Папа...» - слезы не переставали катиться по щекам девочки, – «Я слаба, я так слаба...» Уже успев уверовать в то, что всё кончено, Эспозито неожиданно услышала какой-то грохот спереди. С трудом сфокусировав взгляд, она с удивлением заметила стремительно приближающуюся высокую фигуру. В расплывчатом и непонятном силуэте Рикка начала различать некоторые знакомые черты – коренастый, выбритые виски и куртка… коричневая. «Коричневая!» Уголки её губ приподнялись, насколько это было возможно. «Кажется, его зовут… Франко». Спустя мгновение Риккарда потеряла сознание.

***

Риккарда пришла в себя спустя бесконечно долгое время, но веки словно были налиты свинцом. Она чувствовала всё самое худшее, что могло навалиться на израненное тело: комната давила адской духотой, пропитанная тяжёлым запахом лекарств, пота и пыли от старых штор; голова гудела низким, пульсирующим гулом и каждый случайный шорох — скрип половицы или далёкий кашель — взрывался дикой, раздирающей болью во всех уголках черепной коробки, отдаваясь в висках и затылке острыми вспышками. Рот пересох до трещин на губах, язык распух и прилип к нёбу, а на нём всё ещё стоял самый ненавистный вкус — густой, металлический привкус крови. Она лежала неподвижно, ловя каждое ощущение: простыня под спиной пропиталась потом и прилипала к коже, в горле стоял ком, мешая дышать. — М-м... — Рикка попыталась заговорить, выдавить хоть звук, но язык не слушался, как чужой, неподатливый кусок дерева; мысли путались в густом тумане, цепляясь за обрывки воспоминаний — больница, отец, коридор, подстаканник, кровь на полу; боль нарастала с каждой секундой, накатывая волнами, от которых хотелось выть. Вдруг чья-то рука схватила её ладонь — тёплая, дрожащая, с короткими ногтями и запахом знакомых духов с ноткой лаванды. Знакомый женский голос закричал совсем близко, так близко, что Рикка ощущала вибрацию слов в воздухе, почти могла их потрогать, но разобрать не могла — звуки сливались в бессвязный гул, будто крик доносился из-под воды. Теперь мягкая ладонь — та же, что схватила руку — осторожно гладила по спутанным волосам. Плечи Риккарды непроизвольно дёрнулись в конвульсии: это нежное, ласковое касание, словно электрический разряд, отозвалось в черепной коробке нестерпимой вспышкой боли — острой, как тысячи игл, вонзающихся в мозг. Рука резко замерла, пальцы отдёрнулись. В следующую секунду что-то холодное, мокрое и оттого невыносимо приятное — смоченная в холодной воде ткань, с каплями, стекающими по вискам — аккуратно коснулось её лба, скользнуло по щекам, смывая напряжение. Стало заметно легче: боль поубавилась, отступив на шаг, звон в ушах начал стихать, а постепенно непонятные, приглушённые звуки, что до этого звучали так, будто она была в толстом пузыре, начали приобретать чёткую форму, обретая слова и интонации. — Рикка... — голос прорвался сквозь туман, мягкий, дрожащий, — Открой глаза, милая... "Конни... это ты, сестрёнка." — пролетела мысль в голове Риккарды. — Рикки, милая, открой глаза, — мягкий женский голос шептал прямо у самого уха, тёплое дыхание касалось кожи, голос чуть дрогнул, выдавая слёзы. — Открой глазки, давай же, прошу тебя... "Я слышу тебя, Конни, господи, слышу наконец-то..." Девочка попыталась пересилить себя, напрячь мышцы век, но комната была слишком яркой: даже сквозь плотно сжатые веки свет резал нещадно, отдаваясь в голове только недавно утихнувшей болью — пульсирующей, тошнотворной. — М-м... с-св... — Риккарда пыталась выдавить членораздельное слово, но язык еле шевелился, распухший от обезвоживания, прилипал к нёбу, — С-свет... ярко, — прошептала она еле слышно, воздух с хрипом вышел из груди. — Закройте шторы! — женский голос сорвался на истерику, Рикка снова дёрнулась всем телом, мышцы свело судорогой. — Быстрее! — Через мгновение комната погрузилась в спасительный полумрак: тяжёлые шторы из плотной ткани с глухим шорохом упали на окна, свет приглушился до сумрака, где виднелись только контуры мебели и силуэт склонившейся фигуры. — Ну что, — снова тихо и нежно зашептала девушка, голос смягчился, как после бури, — так лучше? — Конни, — Рикка выдохнула с облегчением, словно сбросила камень с груди, едва ощутимо сжав пальцы сестры в ответ — слабое, но осознанное движение. — Это ты... ты здесь... — Да-да, Рикки, открой глаза, прошу тебя, — Конни снова зашептала, но теперь в голосе сквозила заметная нервозность — пальцы дрожали, дыхание сбивалось, — Давай, сделай усилие, милая, постарайся... Спустя несколько мучительных минут напрасных попыток девочка всё же смогла приоткрыть их, заметно щурясь и моргая. В полумраке комнаты, освещённой лишь тусклой настольной лампой с абажуром, она разглядела знакомое лицо: бледное, заплаканное, с растёкшейся тушью под глазами. Взгляд Рикки сразу впился в сестру, цепкий, полный смеси облегчения и боли. ты очень куце описал диалоги Констанция, дождавшись, когда веки сестры дрогнули и взгляд начал фокусироваться в полумраке, не выдержала — кинулась обнимать Рикку крепко, отчаянно, с громкими рыданиями, что сотрясали её плечи и грудь. Она целовала щёки, горячий лоб, дрожащие губы и тонкие запястья девочки, шептала сквозь слёзы, прижимаясь лбом ко лбу: «Спасибо тебе, Боже, она очнулась... Спасибо». — А-а! — Рикка сморщилась, губы искривились гримасой боли, тихий вскрик сорвался с губ — объятия сестры сдавили рёбра слишком сильно и бок прострелило острой вспышкой. — Прости, милая, прости меня! — Конни отпрянула в ужасе, ладони замерли в воздухе в миллиметре от лица сестры, глаза расширились страхом — вдруг причинила вред? Дыхание её сбилось, пальцы задрожали, голос дрогнул на высокой ноте. В этот миг дверь распахнулась со стуком — тяжёлые шаги прогремели по паркету, как удары молота. Сонни ворвался в комнату тяжёлой походкой. Пальто его было расстёгнуто, от него пахнуло ночным морозом и табаком. Не говоря ни слова, он сел на край кровати — пружины скрипнули жалобно под его весом — и сгрёб сестру в медвежью охапку, прижав к широкой груди так крепко, словно хотел спрятать от всего мира навсегда. — Сонни... больно мне, Сонни, — Рикка забубнила в его рубашку, голос сиплый, прерывистый, рёбра заныли огнём, каждый вдох отзывался колющей болью, но тепло тела брата на миг заглушило всё, разлилось по венам уютным теплом. Сонни сжал ещё крепче — его руки дрожали не от нежности, а от еле сдерживаемой ярости, дыхание обжигало макушку Рикки горячими клубами. Наконец он отстранил её осторожно, но твёрдо, взял лицо девочки в огромные ладони и впился взглядом в её глаза. — Риккарда, слушай меня внимательно, — заговорил он хриплым голосом с той самой интонацией, что заставляла людей пятиться. — Я никогда... слышишь меня, никогда больше не позволю этому гребаному миру тронуть тебя даже пальцем. Ни Солоццо, ни его шавки, ни Барзинины крысы больше даже не посмотрят в твою сторону — всем им пришёл конец. Они заплатят за каждую твою слезу, за каждый синяк на твоем теле. Кровью заплатят, Риккарда, их собственной поганой кровью. Поняла меня? — Сонни, ты... — Рикка попыталась возразить, но брат не дал договорить. — Ты меня слышишь, Риккарда? — Сонни прервал резко, впился взглядом ещё глубже, пальцы чуть сжали щёки, не больно, но непреклонно, как тиски. — Кровью заплатят. Каждому по счёту. Обещаю тебе, как брат, как Корлеоне. Рикка чуть заметно кивнула — слабое движение головы, но полное доверия; в груди потеплело от его мощи, от этой звериной защиты, что всегда жила в нём под маской брата. — Поправишься только — и я сам займусь тобой, поднатаскаю как следует, слово даю, — Сонни заботливо провёл ладонью по её спутанным волосам, расправляя тёмные пряди пальцами. Прикосновение стало мягче, почти ласковым, отчего в глазах Рикки блеснули слёзы. — Будешь самой сильной в семье Корлеоне — чтоб ни один ублюдок не посмел поднять на тебя глаз, чтоб знали: тронешь Риккарду — и твои кишки на фонаре болтаться будут. — Что-о?! — послышался недовольный писк Констанции из угла, где она замерла, скрестив руки на груди, щёки порозовели от возмущения. — Сантино Корлеоне! Она девочка и должна быть леди — платья, танцы, манеры за столом, а не бойцовская дворовая девчонка с разбитым носом и синяками! — Одно другому не мешает, Конни, — Сонни даже не удостоил сестру взглядом, продолжая смотреть на Рикку с ободряющей, кривой улыбкой — редкой, искренней, от которой в уголках глаз собрались морщинки. — Леди с кулаками — вот настоящая Корлеоне. — Сонни! Ты с ума сошёл?! — Конни топнула ножкой, голос её сорвался на визг. — Ребята... — Рикка прервала зарождавшийся спор, — А где мама? Брат с сестрой мгновенно замолчали, переглянулись — воздух в комнате сгустился, лица их посуровели от невысказанной боли. Они совсем не хотели расстраивать и так искалеченную Рикку, но правда висела тяжёлым камнем между ними. — Она... э-э... — Конни посмотрела на Сонни, ища поддержки, голос дрогнул, пальцы нервно теребили подол платья. Тот лишь пожал плечами, сжав челюсть. — Риккарда, ты только не переживай, слышишь, милая? — Глаза девочки уже налились слезами, блестя в полумраке. — Её удар хватил... когда увидела тебя... ну, в таком виде, всю в крови, избитую, — голос Конни запнулся. Рикка в ужасе прижалась ближе к Сонни, тело задрожало мелкой дрожью, слёзы потекли горячими дорожками по щекам, оставляя солёные следы на коже. — Риккарда, ппослушай меня, — Сонни мягко, но твёрдо приподнял её подбородок мозолистыми пальцами, вынуждая посмотреть в глаза, — Всё хорошо, мама идёт на поправку. Врачи сказали, что ей лучше с каждым часом. Девочка недоверчиво оглядела родных — в их лицах читалась тревога; она искала подвох, боясь новой беды. — Они не врут, Рикка, — вдруг раздался спокойный, собранный мужской голос из дверного проёма. Майкл стоял там, облокотившись о косяк небрежно, руки в карманах брюк, взгляд обеспокоенный, но твёрдый, без лишних эмоций. — Я только что от неё. Маме намного лучше, держится молодцом. — Ну... пойдём уже, — ппролепетала тихо Конни. Она ухватила Сонни за рукав пальто, потянув к выходу мягко, но настойчиво. — Но... но подождите... — Рикка моргнула растерянно, не успев осознать, как комната опустела, и она осталась один на один с Майклом. Он тихо прикрыл за родными дверь, подошёл к Рикке медленно, не торопясь, и сел на самый край кровати. Взял её руку в свою — сильную, сухую, с лёгким запахом одеколона — и сжал пальцы нежно так, что тепло разлилось по запястью Рикки. — Я очень переживал за тебя, Рикка, — произнёс он ровно, но в глазах мелькнула тень настоящей боли, — Рад, что ты жива. Что очнулась. Ты сильная, сестрёнка. Всегда была. — Майкл, — Риккарда недоверчиво подняла взгляд, глаза её, подёрнутые пеленой боли и усталости, сузились, а сердце сжалось холодной тревогой —слишком внезапно все ушли, слишком синхронно. — Что здесь происходит? Почему Конни и Сонни так резко ретировались, стоило тебе переступить порог? Что-то не так? Майкл чуть заметно улыбнулся — уголки губ дрогнули в той знакомой, чуть насмешливой улыбке, что всегда таила в себе больше, чем говорилось вслух. — Ничего особенного, Рикка, поверь. Ничего, о чём тебе сейчас стоило бы переживать, — произнёс он мягко, но с той внутренней уверенностью, что не терпела возражений. — Просто... хотел побыть с тобой наедине, без всей этой суеты. Мы так давно не говорили по-настоящему, ты же знаешь. Слишком много всего навалилось. Риккарда рывком высвободила руку из его ладони — пальцы онемели от тёплого, но властного сжатия — и покосилась на него сбоку: что-то в его тоне, какая-то лёгкая уклончивость кольнула недоверием. Майкл не растерялся: мгновенно перехватил тонкое запястье, поднёс к губам и коснулся сухой кожи поцелуем. — Я так за тебя переживал всё это время, Рикка, — произнёс он тихо, сжимая руку чуть сильнее; его пальцы — сильные, сухие, с едва заметным запахом одеколона и табака — передали через кожу дрожь настоящей тревоги. — Эти ублюдки... они за всё ответят. Клянусь тебе, сестрёнка. Пожалеют, что посмели поднять руку на Корлеоне. — Майкл... — голос её дрогнул, но настойчивость прорвалась сквозь слабость, — Почему они ушли? Что ты им сказал? Или... что они тебе? — Они просто поняли, — Майкл зашептал ещё тише, — что нам нужно поговорить по душам. Без свидетелей. Без всей этой семейной драмы вокруг. — О чём именно? — Рикка перебила резко, выпрямившись на кровати несмотря на боль в рёбрах. Тело напряглось под тонкой простынёй, а кулаки сжались. В ответ повисло молчание — Майкл отвёл взгляд на миг, челюсть напряглась, пальцы замерли на её руке. Не услышав ответа, Риккарда продолжала коситься на него недоверчиво, мысленно пережёвывая его недавние слова: "ничего такого, о чём стоило бы переживать" — фраза звенела фальшью, как треснувший колокольчик, эхом отдаваясь в голове. — Майкл, ты же знаешь: я никогда не умела держать лицо при тебе... так и ты не умеешь лгать мне в глаза, — начала она осторожно тихим, но твёрдым голосом, глаза её впились в него умоляюще, — Скажи правду. Что происходит на самом деле? — Ничего, Рикка... поверь, — Майкл ласково провёл ладонью по её спутанным волосам, пальцы запутались в тёмных прядях, пытаясь разгладить — жест нежный, успокаивающий, но напряжённый, как натянутая струна. — Майкл, не ври мне, прошу тебя, — Рикка посмотрела прямо в глаза брату, зрачки расширились от эмоций, голос сорвался на мольбу. Брат резко поднял взгляд — в одночасье лицо посуровело, глаза стали серьёзными, холодными, как у человека, принимающего тяжёлое решение. — Девочка моя... прости меня за это, — Майкл смотрел умоляюще, голос его дрогнул, что случилось непривычно редко. — За что именно? — Риккарда замерла, чувствуя, как мир рушится под её ногами. — Сегодня вечером я уезжаю... надолго, — наконец вымолвил он, отводя взгляд к задёрнутому шторами окну. — Ч-что? — в глазах девочки мгновенно застыли слёзы, а мир поплыл. — Надолго? Как надолго, Майкл? — Рикка, послушай... — Надолго?! — голос сорвался в крик. — Минимум год. Может, больше, — Майкл произнёс твёрдо, но тихо, челюсть напряглась, взгляд полный вины вернулся к ней. — Ч-что?! Майкл, куда ты?! Почему именно сейчас?! — Рикка заплакала сначала тихо, потом навзрыд, нелепо вытирая слёзы кулаками, горло её сдавило болезненным спазмом, — Куда тебя опять понесло?! — Она прикрыла лицо ладонями, и вдруг до неё дошло самое страшное, как удар под дых: — Подожди... ты хотел скрыть от меня? Прийти, сказать "всё хорошо" и просто исчезнуть, как всегда? Бросить семью, меня?! — Рикка, это не так просто, — брат крепко ухватил её за руку — хватка стальная, не вырвешься, пальцы впились в запястье. — Я сам не знаю пока, куда именно. — Что?! — она уставилась на него недовольно, вырывая руку из тисков. — Ты не знаешь?! Совсем не знаешь, куда и зачем уезжаешь?! Какая чушь, Майкл, какая наглая чушь! — Голос сорвался в истерику, кулачки полетели в его грудь — била сильно, вкладывая всю накопленную боль, злость, страх, желая, чтоб почувствовал хоть частичку её агонии. — Хватит врать мне в лицо! Все твои слова — сплошная ложь! Обещания — пустышка! "Я вернусь скоро", "Не волнуйся", "Это в последний раз" — всё ложь! Ты вообще настоящий Майкл Корлеоне или это тоже ложь?! Майкл предвосхитил удары — обхватил её крепко, прижал к себе, пытаясь укачать, как в детстве, но ничего не вышло: Рикка извивалась, кричала в голос, брыкалась ногами под простынёй, колотила кулачками по плечам, даже попыталась укусить за рукав. Наконец она вырвалась, села, тяжело дыша, волосы растрепались, а лицо горело от злости и обиды. Риккарда уставилась на него с яростью раненого зверька. — Рикка, послушай... это ради твоего же блага, ради всей семьи, — Майкл попытался снова, — Когда-нибудь ты поймёшь, обещаю. Это не моя прихоть. — Майкл! — одёрнула его резко, — Всё в твоей жизни — "ради моего блага"! Ради семьи, ради чести! Это уже не смешно, это до тошноты фальшиво! — Она истерически засмеялась сквозь слёзы, смех резкий, надрывный. — Риккарда, просто пойми меня хоть раз... — Нет, это ты пойми наконец! — перебила Рикка, гневно зашипев, глаза её полыхнули огнём. — Если не умеешь держать слово своё свято, то перестань вообще обещать мне хоть что-то! Лучше молчание, чем твои красивые слова, что вечно оказываются ложью! — Я всегда держу слово, Рикка. Всегда, — процедил он сквозь зубы, глаза потемнели — она задела больное место; он знал: с ней обещания давались тяжелее всего, жизнь вмешивалась, обстоятельства ломали планы. — Тебе ли не знать, сколько раз я возвращался. — А, значит, я — твоё исключение? Твоя личная неудача? Держишь слово всем — Фредди, Сонни, Кей — кроме меня? Я не заслуживаю? Ах да, как я могла забыть: я же чужая в этой семье! Подкидыш, выродок Эспозито! Майкл, услышав это, резко притянул её и тряхнул так сильно, что шея Рикки болезненно хрустнула. — Никогда, слышишь, никогда не смей так про себя говорить! — прорычал он в гневе и мотнул её ещё раз грубо, крича прямо в лицо, — Ты Корлеоне! Наша кровь! Никогда больше! — Майкл... — охрипшим голосом позвала она, голова моталась как у тряпичной куклы. — Никогда... прошу тебя... не появляйся в моей жизни снова. — Губы дрогнули в горькой улыбке, огромные слёзы покатились по щекам солёными реками. — Видеть тебя больше не могу... Глаза Майкла округлились в настоящем ужасе — такого удара он не ожидал от любимой сестры, слова резанули глубже ножа. — Ты приносишь мне только боль, Майкл. Одну боль за другой, — она судорожно вдохнула, грудь вздымалась. — Хочу жить нормально, как все девочки, без вечных прощаний, без ожиданий, без лжи и предательства. Разве я этого не заслуживаю? Не заставляй ждать снова. Я устала ждать тебя, Майкл. Устала ломать сердце. — Риккарда... — он опешил, схватил её лицо в ладони, стал нежно стирать слёзы большими пальцами. — Что ты говоришь такое? Ты же знаешь, я не хотел тебя бросать. Не хотел никогда. Я бы сдержал слово, но... — Не сдержал, — докончила за него сквозь слёзы, голос упал до шёпота. — Как всегда, Майкл. Твои обещания — пустой звук. — Ты не права, Рикка. Совсем не права. — Уйди тогда, Майкл. Уйди, очень тебя прошу, — плач усилился, плечи затряслись. — Как же я тебя ненавижу за это... — Риккарда, не надо... — Ненавижу тебя! — вырвалось сквозь рыдания, голос сорвался. — Слышишь меня?! Ненавижу! Пошёл вон из комнаты и из моей жизни! — Кулаки обессиленно толкнули его в грудь, — Прочь! Майкл, опешив от такой ярости, медленно поднялся с кровати и под её истошные крики, эхом разносящиеся по дому, покинул комнату. — Ненавижу тебя, Майкл! — Риккарда уткнулась лицом в мокрую от слёз подушку, тело сотрясала истерика, всхлипы рвали грудь. Конни вбежала в комнату, бросилась обнимать сестру, крепко прижимая к себе. — Никогда не прощу, слышишь?! Никогда, никогда тебя не прощу!