Fedele a lui

1947 год Март. Сицилия Тёплое мартовское солнце разливалось по сицилийской лоджии, окрашивая белый мрамор в золотистый цвет. Майкл Корлеоне сидел на плетёном кресле, завёрнутый в лёгкий плед несмотря на тепло. Сигарета тлела в его пальцах, дым вился тонкими нитями в неподвижном воздухе. Его взгляд был прикован к пейзажу, расстилавшемуся за пределами виллы. Сицилия жила своей собственной жизнью. У неё было своё сердце, свой ритм, ничем не связанный с внешним миром. С самого рассвета работники наводили порядок в запущенном саду — за зиму клумбы потеряли былую красоту, и теперь нужно было вернуть им цветение. Прачки, собравшись во дворе, пели под стирку звонкие итальянские песни, наполняя воздух жизнерадостным гулом. Их голоса переплетались с хлопанием мокрого белья, с брызгами воды, с искренним смехом. Снизу, из кухни, доносился громкий звон кастрюль и сковород — Апполония решила сегодня сама готовить завтрак мужу. По частоте брани, раздающейся из окна кухни, Майкл заключил, что у молодой жены дела идут не очень. Он улыбнулся этому утреннему хаосу, этой жизни, которая текла мимо него, как река мимо камня. Ничего это не касалось его, не трогало. Он сидел здесь, в изгнании, в ожидании, в неживом состоянии, когда каждый день был похож на предыдущий. Протянув руку к небольшому столику, он потушил сигарету и осторожно взял маленькую фотографию — жёлтую, потёртую, бережно хранившуюся все эти годы. Её края были загнуты от многократного перебирания пальцами, покрыты отпечатками прикосновений. На снимке улыбалась девочка лет десяти, с огромными карими глазами, полными счастья и доверия. Рядом с ней стоял молодой человек в военной форме — он сам, только таким, каким был когда-то, до всего. Пять лет назад был сделан этот снимок. Пять лет он хранил этот кусочек с отпечатком счастья, как святыню, никому не показывая. Вдруг мягкие шаги приблизились к нему. Апполония появилась на пороге лоджии, вся в муке, с небольшим красным пятном на щеке — видимо, произошла какая-то кулинарная катастрофа. Несмотря на беспорядок, в её глазах светилась радость. Она положила руку ему на плечо, и её прикосновение было нежным, почти неуверенным. — Это она? — спросила жена тихо, склоняясь над фотографией. — Это твоя сестра? Майкл не торопился с ответом. Он долго вглядывался в лицо Риккарды на снимке, в её выражение, в ту чистоту счастья, которая уже никогда не вернётся. — Да, — наконец ответил он низким голосом. — Это Риккарда. Апполония села рядом, её платье шелестело материей. Она внимательно рассматривала фотографию, в её карих глазах отражалась нежность. — На этом снимке она ещё совсем ребёнок. Но я помню, как ты говорил о её дне рождения... Ей уже пятнадцать, не так ли? — Пятнадцать, — повторил Майкл, словно пытаясь осознать эту цифру. — Как же быстро летит время, Апполония. Казалось, что вот только вчера я держал её на руках, она была совсем малышкой, едва ходила... А теперь... Он замолчал, не закончив фразу. — Ты скучаешь по ней? — спросила Апполония, положив голову ему на плечо. В её голосе звучала не ревность, а понимание, сочувствие. Майкл долго молчал, глядя на фотографию. — По многим я скучаю, — наконец ответил он. — Но... по ней скучаю по-другому. Это не просто ностальгия по дому. Это... — он сделал паузу, подыскивая слова, — это чувство, что я что-то сломал. Что-то хрупкое и прекрасное, и уже не исправить. Апполония не спросила, что именно он имеет в виду. Иногда молчание говорит больше, чем слова. Они сидели так, вдвоём, глядя на утренний свет, разливавшийся по саду, на работающих людей, на жизнь, которая текла дальше, не заботясь о них. 1942 год Март. Нью-Йорк Майкл подходил к семейному дому в военной форме, букет белых маргариток в одной руке. Выклянчить отпуск из армии было непросто — долго он просил разрешение, и только накануне дня рождения Риккарды капитан наконец согласился отпустить его на два дня домой. Казалось, что Майкл ждал этого дня вечность. Когда он приоткрыл входную дверь, то сразу услышал радостный гул голосов, музыку, смех. Дом был полон людей. Но первой, кого он увидел, была мать. Кармелла стояла в прихожей, и когда её взгляд упал на сына, её лицо озарилось таким светом, что казалось, вот-вот она начнёт светиться. Она вскрикнула, прижимая руки ко рту, и в следующее мгновение уже висела на его груди, целуя его щёки, его лоб, его губы. — Майкл! — повторяла она сквозь слёзы радости. — Майкл, сынок мой! Живой! Приехал, приехал! Он обнимал мать, позволяя ей целовать его, чувствуя знакомый запах её духов, слыша её сбивчивые восклицания. — Мама, я так соскучился, — говорил он нежно, целуя её в волосы. — Я здесь, не надо плакать. Мама, не надо плакать. — Да-да, конечно, сынок, — Кармелла не переставала его держать, словно боялась, что он испарится. — Риккарда будет самой счастливой. Она всё время о тебе говорит — когда вернётся брат, когда вернётся Майкл... Пробираясь сквозь толпу гостей, Майкл наконец вышел в гостиную. Посередине комнаты стояла маленькая фигурка в нарядном платье с кружевным воротничком, спиной к нему. Риккарда разговаривала с одной из двоюродных сестёр, и её голос был весёлым, беззаботным. Майкл подошёл позади неё и накрыл её глаза обеими ладонями. Рикка тут же издала испуганный писк и начала дёргаться, пытаясь понять, кто стоит за ней. — Фредди, это ты? — спросила она, вертя голову. — Нет, Фредди я уже видела... Сонни? Майкл молчал, наслаждаясь моментом. — Не Сонни... — бубнила себе под нос Рикка, ощупывая его запястья. — Руки не те, Сонни другие, более грубые... А может, Том? Нет, у Тома руки совсем другие... Она случайно задела букет маргариток, и её пальцы наткнулись на мягкие лепестки. — Ч-что это? Маргаритки?! М-Майкл?! Это ты?! Девочка вмиг развернулась и, не дав ему опустить руки, кинулась ему на шею. Слёзы тут же начали стекать по её щекам. — Майкл! Господи, Майкл! — кричала она, прижимаясь к нему. — Как ты здесь? Ты же на службе! Тебя отправили домой? Тебя ранили?! — Она отпрянула, начала ощупывать его плечи, грудь, руки, ища следы ранений. — Майкл, с тобой всё хорошо? Всё нормально? Майкл осторожно взял её лицо в свои ладони, поднял ей подбородок и посмотрел в огромные, наполненные слёзами глаза. — Знаешь, что обидно? — спросил он с улыбкой. — Я последний, про кого ты вспомнила. — Майкл! — Рикка ударила его по груди, но улыбка в её глазах говорила, что она не обижена, а просто счастлива. — Ты неисправим! Просто я не ожидала твоего приезда. С армии просто так не отпускают! — Конечно, не отпускают, — согласился он, прижимая сестру к себе. — Но я никак не мог пропустить десятый день рождения моей Риккарды. — Он полез во внутренний карман военной формы и достал маленькую потёртую коробочку. — Я тебе тут кое-что приготовил. Рикка взяла коробку, вертя её в руках, осторожно потянула крышку. На чёрной бархатной подкладке лежало простое серебряное колечко — не дорогое, не примечательное, но изготовленное с любовью. — На зарплату солдата особо не разгуляешься, — неловко почесал Майкл затылок. Но Рикка уже была у него на шее, обнимая крепко, почти больно. — Майкл! Оно прекрасно! Я обещаю — никогда его не сниму! Никогда! — прошептала она ему в плечо, сжимая коробочку к груди, как если бы это был самый драгоценный клад в мире. Фредерико, появившись со своим громоздким фотоаппаратом, потребовал их запечатлеть. Он расставлял их в нужной позе, поправлял им волосы, отступал и опять наступал, пытаясь найти идеальный ракурс. Майкл и Рикка смеялись над его серьёзностью, над его требованиями сцены. — Ну вот, приготовились! Три... два... один... Фредерико запечатлел их именно в этот момент — когда они смеялись, когда Рикка висела на шее брата, когда он обнимал её, как если бы это была самая драгоценная вещь в его жизни. Счастье на их лицах было абсолютным, чистым, непроходящим. Это была последняя фотография, на которой они оба были счастливы. Майкл всё сидел на лоджии в Сицилии, медленно вращая фотографию в пальцах. Снимок был такой же жёлтый, такой же потёртый, но лица на нём всё ещё смеялись из глубины пяти лет. Из глубины другой жизни. «Ей уже пятнадцать, — думал он, смотря на девочку, которая больше не была девочкой. — Как быстро летит время. Как быстро всё меняется». Он прикрыл глаза, позволяя солнцу светить на его лицо. Где-то внизу, в саду, пели прачки. Где-то очень, очень далеко, в Нью-Йорке, жила Риккарда, и он не знал, помнит ли она его улыбку на этой фотографии, помнит ли его слова о том, что она самая драгоценная для него в мире. Он боялся, что уже не помнит.

***

1947 год Июль. Нью-Йорк Риккарда лежала в саду позади дома на свежей, сочной траве, глядя в безоблачное небо. Лето в Нью-Йорке было жарким, но здесь, в тени огромного дуба, было прохладно и спокойно. Облака неспешно плыли по голубому своду, и девушка следила за их движением, размышляя о том, зачем они куда-то спешат, если их всё равно развеет ветер. «Спешить только для того, чтобы дальше их развеял ветер, — философствовала она про себя. — Как глупо. И как похоже на людей, которые спешат куда-то, а в итоге оказываются там же, где и начинали». После тренировки с Сонни — изнурительной, потной, полной болезненных ударов по рёбрам и спине — она нуждалась в этом моменте покоя. Сонни тренировал её жёстко, не жалея, не оглядываясь на её пол и возраст. Он учил её борьбе, обороне, тому, как преобразить боль в силу. Её мышцы болели, грудь тяжело дышала, но именно в эти моменты физического истощения она чувствовала, что становится сильнее. Грохот шагов нарушил её размышления. Сонни приземлился рядом с ней на траву, его огромное тело вызвало небольшое землетрясение. — Вот ты где, — сказал он, слегка толкнув сестру плечом. — Чего прячешься-то? — Не прячусь, — бубнила Рикка, не открывая глаз. — Погода хорошая, захотелось отдохнуть. — Ай, — махнул рукой Сонни с усмешкой. — Что ты мне тут брешишь. От Конни поди скрываешься, да? Не спорь, я же знаю тебя лучше всех. На годовщину их свадьбы мы должны явиться, Рикка. Ничего не поделаешь — так надо для семьи. Конни ждёт тебя. Риккарда на миг открыла глаза и посмотрела на брата. — Я не желаю ей зла, Сонни, — голос её был спокойным, но в нём звучала боль. — И я хочу быть с сестрой в этот день, я правда хочу. Только если бы там не было Карло. Если бы только Конни, я бы с радостью пошла. Но видеть, как он дышит одним воздухом с ней, видеть, как она улыбается ему, тогда как он... — Она замолчала, не закончив. — Это слишком для меня, Сонни. Сонни лежал рядом, глядя на облака. Его лицо было задумчиво, суровый, обычно мрачный взгляд размяк немного. — Не умею я с такими женскими проблемами разбираться, — наконец произнёс он. — Вот был бы здесь Майкл, — усмехнулся он, и в его голосе звучала лёгкость. — Он бы быстро вам всю эту женскую спесь посбивал, Конни бы перестала зависеть от этого засранца, а ты бы перестала о ней волноваться. Имя брата прозвучало для девушки как удар электрошокера. Риккарда мгновенно вскочила, отбросив расслабленность. Лицо её побагровело, дыхание участилось, в глазах вспыхнул огонь гнева. — Не смей упоминать его имя в моём присутствии! — выплюнула она, отшвырнув прочь руку брата, который попытался её остановить. — Рикка, ты чего? — Сонни попытался подняться, но девушка уже отступила на расстояние, став между ним и собой стеной своей ярости. — Если бы Майкл был здесь, если бы вернулся, всё бы изменилось! — кричала она, взмахивая руками. — Если бы только он вернулся, если бы только... но нет! Он уехал, Сонни! Уехал! Оставил нас, бросил нас! — Голос ломался от эмоций. — Именно в тот момент, когда на нашу семью обрушился весь ад, когда отец при смерти в больнице, когда они пытались убить его, когда мать сломалась, когда они похищали меня и избивали — именно в этот момент он исчез! Он пропал, Сонни! Сонни молчал, слушая. Его взгляд потемнел, челюсть сжалась, но он не перебивал, позволяя сестре выплеснуть всю накопленную боль. — Он мог помочь! — продолжала Рикка, слёзы текли по щекам. — Я знаю, что мог! Но вместо этого он сбежал как трус! Как настоящий трус, Сонни! Брат, который обещал никогда не оставлять меня, оставил меня в самый критический момент моей жизни! — Ты не права, Риккарда, — холодно произнёс Сонни, и в его голосе не было сомнения. — В чём я не права?! — кричала она, не слыша его. — Ты скажи мне, в чём я не права?! Майкл нас предал! Он бросил семью в беде! Он... — Риккарда! — рык Сонни был таким громким, таким полным силы, что Рикка инстинктивно отступила на шаг. — Ты сейчас молчишь и слушаешь меня! Девушка замолчала, но не потому, что испугалась — потому что услышала в его голосе то, чего редко слышала: боль, скрываемую под маской гнева. Сонни встал, подошёл к сестре и, взяв её за плечи, заставил посмотреть себе в глаза. — Девочка моя, — начал он медленно, каждое слово звучало как удар. — Ты многого не знаешь. Ты сгоряча наговорила всякого, как тогда, так и сейчас. Но если бы ты знала причину его отъезда, знала бы правду о том, почему он уехал... ты бы никогда не смела говорить о нём таким тоном. Рикка молчала, вглядываясь в лицо брата. Что-то в его выражении говорило ей, что он серьёзен. — Расскажи мне, — умоляющим голосом попросила она. — Пожалуйста, Сонни, расскажи мне. Я не могу больше так жить. Я с ума схожу от этого незнания. Каждый день я просыпаюсь с ненавистью к нему, но одновременно я не могу без него, я не могу его ненавидеть полностью, потому что что-то во мне знает, что я несправедлива к нему. Дай мне повод, пожалуйста, дай мне хоть какой-то повод, чтобы я понимала, почему он так поступил. Сонни закрыл глаза. Его лицо исказилось, как если бы ему причиняли боль, как если бы каждое слово сестры было ударом по его груди. — Я не могу, Рикка, — произнёс он наконец, открывая глаза. Взгляд его был полон боли. — Прости, но я не могу тебе этого сказать. — Сонни! — Риккарда повисла на его рубашке, её голос был почти нечленораздельным от рыданий. — Умоляю! Это невозможно! Ты не можешь оставить меня в неведении! Я буду сходить с ума! Дай мне повод хоть что-то понять, почему мой брат предал нас! — Девочка моя, — Сонни прижимал её к себе, позволяя ей рыдать. — Я не могу. — Сонни, ты не можешь со мной так поступить! — воплила она в его плечо. — Эти полтора года ты был мне таким другом, таким опорой, которым не был никто другой. Ты учил меня быть сильной, ты учил меня борьбе, ты был со мной в этой непролазной темноте. Теперь я прошу тебя об одном — мне нужна правда! Я прошу, Сонни! Сонни был в разломе. Это было видно по тому, как его тело дрожало, по тому, как он сжимал Риккарду, по тому, как его взгляд метался, словно он искал выход из невозможной ситуации. Внутри него воевали два человека: Сонни, верный брат, которому приказано молчать, и Сонни, любящий её старший брат, который видит, как она страдает. Наконец он взял её лицо в свои большие, мозолистые ладони и заставил посмотреть себе в глаза. — Никто, слышишь, никто не должен знать, что я рассказал тебе это, — прошептал он, и в его голосе звучал не гнев, а мольба. — Пообещай мне, Риккарда. Пообещай, что ты никому этого не скажешь. Рикка кивнула, не понимая ещё, о чём будет речь, но уже подозревая, что это будет то, что изменит её понимание всего. Сонни сделал глубокий вдох. Его челюсть работала, как если бы он пережёвывал стекло. — Майкл, — начал он едва слышно, — он не бросал нас, Рикка. Он... он уехал для нас. Для защиты семьи. Для защиты отца. — Что ты имеешь в виду? — спросила Рикка, не понимая. Сонни замолчал на несколько секунд, собираясь с силами. — Майкл убил Солоццо и МакКласки, — произнёс он наконец, и эти слова упали между ними, как бомба, как нечто непоправимое и абсолютное. — Это его рук дело. Он делал это в ту ночь, когда ты очнулась. Мир Риккарды замер. Остановился. Небо перестало быть небом, земля перестала быть землёй. Она смотрела на Сонни, но не видела его лица, не слышала его голоса. Только эти слова звучали в ушах, как гром, как землетрясение, как конец света. — Ч-что? — выдохнула она спустя вечность. — Это не может быть... Майкл не... он не убийца... — Рикка, это так, — твёрдо сказал Сонни. — Послушай меня. Только у него получилось бы. Только Майкл был способен провернуть это дело, только он мог войти туда и выйти. Только он мог рассчитать каждый шаг, каждое движение. Никто из нас не смог бы. Риккарда молчала, мотая головой, отрицая, не веря, не понимая. — Почему? — прошептала она. — Зачем ему это было? Зачем он сломал себе жизнь? — Потому что он мстил, Рикка, — голос Сонни был низким, тяжёлым, как грром. — Мстил за отца. Мстил за всю семью. Мстил за тебя. Риккарда замерла. Слова Сонни ударили по ней, как удар кулака в солнечное сплетение. — За... за меня? — повторила она. Сонни молчал, только смотрел ей в глаза, подтверждая своим молчанием то, что он только что сказал. Что-то внутри Риккарды сломалось. Не произошло бурных рыданий, не было истерики — произошло нечто более страшное. Произошёл полный, абсолютный слом. Её колени подогнулись, она бы упала, если бы Сонни не поймал её. — О Боже... — прошептала она, её голос был пронзительно тихим. — О Боже, что я натворила? Я сказала ему... я сказала, что ненавижу его, что он предатель, что он трус... — Она поднялась на Сонни, молотя по его груди слабыми, обессиленными кулачками. — Я прогнала его! Я кричала, что его ненавижу! Он уходил, а я кричала... — Рикка, послушай... — Это не справедливо! — кричала она, и крик был полон боли и отчаяния. — Это не справедливо! Я не стою того, чтобы он ломал себе жизнь! Сонни, я не стою того! Сонни крепче прижимал её к себе, позволяя ей рыдать, позволяя ей излить всю боль, всё раскаяние, всю вину, которая теперь давила на её грудь, как камень. — Майкл, — шептала Рикка в его плечо, и голос её был почти беззвучным. — Прости меня. О Боже, Майкл, прости меня. Я так с тобой поступила. Я была такой жестокой. Я не знала... Её глаза закрывались. Мир плыл. Каждый вдох был болезненным, каждый выдох сопровождался рыданием, которое казалось, разрывает её с изнутри. — Рикка, держись, — говорил Сонни, но его голос казался ей издалека, сквозь толщу воды, сквозь туман. Её сознание темнело. Последнее, что она услышала — голос Сонни: — Прости нас, Рикка. Прости нас всех... И она провалилась в чёрное, спасительное ничего. Сонни стоял, держа спящую сестру на руках, вглядываясь в её измученное, мокрое от слёз лицо. Его огромное тело дрожало. Его челюсть работала. В его взгляде горела ярость — но это была не ярость на врагов семьи, это была ярость на судьбу, которая заставила его сломать младшую сестру, в которой была такая вера, такая любовь к справедливости. Он медленно опустился на траву, прижимая Риккарду к груди, и в первый раз за долгие годы позволил себе плакать. — Прости, — шептал он, целуя её в волосы. — Прости, Рикка. Прости нас всех. Прости, что мы такие. Прости, что мир такой. Где-то вдалеке пела птица. Где-то в городе текла жизнь, спешила куда-то, жила дальше. Но здесь, в саду, время остановилось. Остановилось в самый момент, когда детство закончилось окончательно.