Fedele a lui

1948 год, Август Нью-Йорк Кабинет Тома Хагена был островом спокойствия в доме, который вот-вот должен был рухнуть. Окна с тяжёлыми портьерами закрывали августовский свет, создавая ощущение монастырской келейности. Повсюду стояли полки с книгами, письменный стол был идеально организован — каждый предмет на своём месте, как в музее. Даже воздух здесь казался иным — спокойным, холодным, рациональным. Риккарда сидела в кресле, поджав ногу под себя, её вторая нога качалась в беспокойном ритме. Она чувствовала себя чужой в этом помещении. Сонни велел ей остаться здесь, с Томом, до его возвращения. Хотя слово «возвращения» звучало в её голове как издёвка. Прошло сорок минут. Сорок минут, которые растянулись в вечность. — Не переживай, он скоро вернётся, — произнёс Том, даже не поднимая взгляда от своей книги. Его голос был такой же ровный, как тиканье часов. — Сонни всегда возвращается. Риккарда наблюдала за братом. Его движения были как выверенный механизм часов. Он закрывал книгу, позволяя пальцам на миг задержаться на переплёте, словно прощаясь с ней. Затем поднимал чашку чая — не спеша, без одного лишнего движения. Делал маленький, едва заметный глоток. Ставил чашку обратно, слегка повернув её ручку в одну сторону. Всё было слишком идеально. Слишком спокойно. — Что? — спросил Том, заметив её пристальный взгляд. — Ничего, — ответила она отрешённо. — Просто ты всё делаешь так... аккуратно. Даже чай пьёшь как какой-то король или что-то в этом роде. Том позволил себе лёгкую улыбку. — Хочешь научиться? — Нет, — покачала головой Рикка. — Такому не научиться. Это должно быть в крови. Или ещё что-то. Не знаю. — Ошибаешься, Рикка. Научиться можно всему, — произнёс Том, открывая нижний ящик тумбочки и доставая толстый том в кожаном переплёте. Его руки были уверены, холодны. — Давай продолжим. Помнишь, где мы остановились в прошлый раз? — Презумпция невиновности, — ответила она, устраиваясь поудобнее, стараясь отвлечься. Спустя полчаса Том уже глубоко жалел о своей затее. Рикка была умная — раздражающе умная — но её логика шла в совершенно неправильном направлении. — Но как же я должна доказывать, что кто-то невиновен, если я сама точно знаю, что он совершил преступление?! — вскричала она, вскакивая с кресла. Её лицо покраснело от раздражения. — Я это видела! Видела своими глазами! И что, теперь я должна его оправдывать? Притворяться? Это же абсурд! Том потёр лоб, чувствуя, как его легендарное спокойствие начинает трещать по швам. — Рикка, слушай внимательно, — начал он медленно, сцепив руки в замок так крепко, что костяшки побелели. — Суть презумпции невиновности состоит в том, что обвиняемый не виновен, пока не доказано обратное. Это фундамент всей юридической системы. Это то, что защищает людей от произвола. — Да, это я понимаю! — кричала Рикка, начиная мерить шагами комнату, её руки дёргались в воздухе. — Я совсем не дура! Но вот тебе ситуация: передо мной стоит человек. Я видела, как он убил другого человека. Я была там. Мои глаза видели это. Мои уши слышали это. — Она указала на себя, её голос дрожал от эмоций. — Рассказывай, Том, как я должна себя вести? Как я могу оправдывать того, кто совершил убийство? Том закрыл глаза и негромко засмеялся — это был смех отчаяния. — Риккарда, подумай логически. Если ты видела это убийство своими глазами, ты кто? — Кто? — спросила она, действительно не понимая, к чему он клонит. — Ты свидетель, — ответил Том, открывая глаза. В них была смесь усталости и раздражения. — Ты — живое доказательство его виновности. Твои показания — прямое доказательство. Не косвенное, не предположительное, а прямое. Ты думаешь, суд просто так возьмёт и отпустит человека, если в зале сидит свидетель, который всё видел? Рикка открыла рот, а потом закрыла его. Она подняла руку и медленно хлопнула себя по лбу. — А-а-а... я действительно идиотка. Несмотря на раздражение, Том позволил себе улыбнуться. — Ладно, на сегодня достаточно юридических откровений. Твой мозг достаточно пострадал. — Он закрыл книгу. — Отдохни пока. Рикка весело показала ему язык, как маленькая девочка. В этот момент внизу раздался телефонный звонок. Не обычный, тихий звонок, а пронзительный, требующий, злой. Рикка сразу же подскочила, её весёлость испарилась в миг. Том кивнул ей на кресло, дав ясный приказ остаться на месте, и спустился вниз, оставляя Риккарду в растущем страхе.

***

Риккарда сидела в кресле, её ногти вцеплялись в подлокотник, оставляя белые полосы. Она грызла губу так интенсивно, что чувствовала вкус крови. Её другая нога болталась в воздухе, ударяя о ножку кресла в нервном ритме. Может быть, это просто какой-то деловой звонок? Может быть, что-то банальное? Нет. Она знала, что-то не так. Её чутьё никогда не подводило в таких моментах. Минуты ползли. Может быть, прошло две. Может быть, пять. Может быть, пятнадцать. Время теряло смысл, когда ты сидел в полутьме и слушал, как твоё сердце пытается выбраться из груди. Затем послышались быстрые шаги. Не спокойные шаги Тома — быстрые, решительные, опасные. Дверь распахнулась так, что хлопнула о стену. Рикка вскочила. Том входил как совсем другой человек. Его идеальная маска была скинута. Его челюсть работала, глаза были узкими, холодными, как у хищника. Он подошёл к комоду и начал быстро, злобно копаться в вещах. — Том? — попыталась спросить Рикка, но её голос звучал чужой, слабый. Хаген не ответил. Он вытащил пиджак, и его руки тянулись уже к нижнему ящику, где Рикка знала, хранилось оружие. — Том! — кричала она теперь. — Том, что произошло?! Он доставал револьвер. Проверял его автоматичным движением, как боец, которого натренировали так, что тело делает всё само, без участия разума. — Из дома ни ногой, — произнёс он, даже не глядя на неё. Его голос был ледяной, мёртвый. — Сидишь здесь. Сидишь тихо. Ждёшь меня. Ясно? — Том, что случилось?! — её голос взлетел, стал пронзительным, истеричным. — Я имею право знать! — Нет, не имеешь, — ответил он, застегивая пиджак, маскируя оружие. Его руки дрожали от сдерживаемого гнева. — Ты имеешь право на безопасность. На защиту. На неведение. — Я не ребёнок! — кричала Рикка. — Мне почти семнадцать! Мне не двенадцать! Это моя семья, и я имею право знать, что происходит! Том резко развернулся и посмотрел на неё. На его лицо упал свет, и Рикка увидела в его глазах такую холодную ярость, такое презрение к самому себе, что это её испугало больше, чем её собственный страх. — Сонни бы не хотел, чтобы я тебе рассказывал, — холодно сказал он. — И я уважаю его желание. Сначала необходимо прояснить ситуацию... — он не закончил, просто повернулся к зеркалу и проверил, не видно ли оружие. Риккарда подошла ближе. — Если это просто прояснение ситуации, почему ты держишь револьвер? — указала она на его пиджак. — Почему ты выглядишь так, будто сейчас кого-то убьёшь? Том замер. — Потому что я, возможно, это и сделаю, — произнёс он так просто, как если бы говорил о погоде. — А теперь перестань задавать вопросы. У меня нет на это времени. Он схватил её за руку — не грубо, но с твёрдостью, которая не допускала возражений — и повел к кровати. Усадил её, положил руки ей на плечи и посмотрел прямо в глаза. — Риккарда, я иду туда, — кивнул в сторону двери. — Ты остаёшься здесь. На этой кровати. Ты не ходишь по дому. Ты не подходишь к окнам. Ты не берёшься за телефон. Ты сидишь. И ты ждёшь. Ясно? — Томми, ты делаешь только хуже. Ты ведь это знаешь. Когда человек в неведении, он вообще начинает сходить с ума. — Знаю, — кивнул Том серьёзно. — Но это лучше, чем если бы ты знала и начала действовать. Лучше для тебя. Лучше для семьи. Иногда выбора нет. Иногда есть только то, что должно быть сделано. И он ушёл. За ним закрылась дверь. И Риккарда снова осталась одна.

***

Она ходила. Ходила туда-сюда по комнате, как белка в клетке. Её руки крутили и вертели всё подряд — край платья, пуговицу на кофте, волос, завёрнутый вокруг пальца до боли. Карло. Всё это имело отношение к Карло. К Конни. К избиению. К крови. Она пыталась себя успокаивать, повторяя как мантру, что Сонни просто переборщил, что Том уехал улаживать последствия, что это была просто драка, и завтра всё будет нормально. Её чутьё никогда не подводило в таких моментах, правда? Нет. Это была ложь. И она это знала. Её руки вспотели. В ушах стоял звон, как от ударов молота по наковальне. Её дыхание стало поверхностным, учащённым. Паника начала подползать, как волна, готовая захлестнуть её. — Не надо, — прошептала она себе. — Контроль. Контроль, Рикка. Дыши. Просто дыши. Но её лёгкие не слушались. Воздух не входил как надо. Каждый вдох был как глоток воды — давящий, удушающий. Минуты ползли. Может быть, прошло две. Может быть, пять. Может быть, пятнадцать. Время теряло смысл, когда ты в панике и ждёшь худшего.

***

Звук. Это был звук входной двери. Не обычный, спокойный звук возврата домой. Это было как удар, как катастрофа, как начало конца. Затем крик. Риккарда никогда не слышала, чтобы её мать издавала звуки, подобные этому. Это был не крик боли. Это был крик умирающей души. — Сантино! — пронзительный, утробный, животный вопль. — Мой сыночек! Мой первенец! Риккарда выскочила из комнаты, её ноги сами понесли её вниз, не слушаясь рассудка. Спустилась по лестнице в три прыжка, едва не упав. Кармелла висела на руках у Тома, её тело дёргалось в истерике. Её лицо было залито слёзами настолько, что казалось, она тает прямо на месте. Её рот открывался и закрывался, издавая звуки, которые вообще не казались человеческими. Её волосы были в беспорядке, платье было помято. — Сантино, мой мальчик! — рыдала женщина. — За что? За что-о-о?! Риккарда почувствовала, как в её груди что-то разорвалось. Ком в горле. Холод, растекающийся по телу. Сонни. Что-то случилось с Сонни. — М-мама... — еле выговорила она. Кармелла увидела дочь и вскрикнула с новой силой, словно вид Рикки усилил её горе в два раза. Её крик был таким пронзительным, что казалось, он может разбить стёкла. Риккарда подошла к матери, автоматически помогая Тому её удержать. Её руки были холодными, как руки мертвеца. Её ум отказывался подчиняться. — Что произошло? — спросила она Тома, но её голос был беззвучным. — Иди в мою комнату, — приказал он, его лицо было маской холодного отчаяния. — Жди там. Она пошла, потому что не могла делать ничего другого.

***

Том пришёл минут через пятнадцать. Его лицо было каменным, а волосы в беспорядке, словно он проводил сквозь них руку снова и снова. Он протянул ей таблетки и стакан воды. — Выпей. Она смотрела на таблетки, как на яд. — Выпей, Рикка. Это важно. Её руки дрожали, когда она подносила их ко рту. Таблетки застряли в горле. Вода помогла их протолкнуть, но вкус горечи остался. — Покажи язык. Она показала. Том кивнул, удовлетворённый. Затем он сел рядом на диванчик, взял её руки в свои — его руки были тёплыми, её ледяными — и начал медленно гладить её кисти. — Нам надо поговорить, — произнёс он. — Надо? — спросила она, не поднимая головы. — Тебе надо. — Мне не надо. Том заметил её упрямство. Она сопротивлялась, как маленький ребёнок. — Почему? — Я боюсь... — голос дрогнул, на глаза наворачивались слёзы. — Я не хочу слышать... Пожалуйста, не говори мне. Я не готова. Я не могу это услышать. Просто... дай мне время. Пусть сначала Сонни выздоровеет, а потом мы поговорим. — В смысле? — ошарашенно спросил мужчина. — Я не дура, Том. Я поняла, что случилось что-то страшное. — Голос дрожал. — И с Сонни. Скорее всего его ранили. Пусть он сначала поправится, а потом вы оба мне расскажете. Хорошо? — Том покачал головой и прижал сестру к себе. — Я не готова чувствовать эту боль. Не сейчас. Не сегодня. — Рикка, — голос Тома был очень, очень тихим. — Иногда знание — это милосердие. Незнание — это медленная пытка. — Нет, — замотала она головой. — Нет! Я не хочу! Не говори! — Прости меня за это, но... Сонни мёртв. Она почувствовала, как её сердце остановилось. Как будто время остановилось. Как будто планета перестала вращаться. Слова медленно просачивались в её разум, как яд в воду. Мёртв. Сонни мёртв. — Он был убит часа два назад, — продолжал Том, его голос звучал издалека, как сквозь воду. — Его расстреляли на улице. Конни позвонила Сонни, сказала, что Карло бил её. Сонни уехал. Его встретили на дороге. Они расстреляли его. Я... я отправил людей, чтобы они подтвердили. Это правда, Рикка. Твой брат мёртв. Она не слышала его слов. Или, скорее, слышала, но они не имели смысла. Они были просто звуками. Как иностранный язык. Как птицы, поющие в невидимом саду. Её рот открылся. — Нет, — выговорила она. — Нет. — Я очень, очень сожалею, Рикка. — Нет! — кричала она теперь. — Нет-нет-нет! Её тело вскочило с дивана, и она начала метаться по комнате, как раненая животное. Её голос разрывался в крике, который казался, может разломать мир пополам. — Это невозможно! — кричала она. — Он сказал, что вернётся! Он обещал мне! Мне обещал! Боль пробила её насквозь, как кочерга. Как будто её сердце извлекали из груди голыми руками. — Сонни! — вопила она имя, как будто, если кричать достаточно громко, он услышит. — Сонни, это не справедливо! Том попытался её обнять, но она вырывалась, ударяла его кулаками, царапала его лицо и руки. Её ногти рвали его кожу, оставляя красные полосы, и она продолжала, слепая от боли, от гнева, от отчаяния. — Отпусти! — кричала она, хотя он её уже не держал. Она просто кричала в пустоту. — Отпусти меня! Её голос стал другим. Он стал голосом маленькой девочки, которая только что потеряла всё, что у неё было. — Кто теперь защитит меня? — рыдала она. — Кто защитит нас? Её ноги подломились, и она упала на колени. Том опустился рядом и прижал её к себе, позволяя ей колотить его, рыдать, кричать. Его рубашка намокала от её слёз. — Я не могу это принять, — шептала она, как одержимая. — Я не могу. Я не могу без него. Её воспоминания начали фрагментироваться, микшируясь в сумасшедшую мозаику. Она вспоминала его лицо, его руки, его голос. Как он обещал ей защиту. Как он говорил ей, что она должна быть сильной. — Почему? — рыдала она бессмысленно. — Почему именно он? Почему не я? Я была такая неблагодарная. Он мне верил, а я даже не ценила его должным образом... Её голос становился всё более отчаянным, всё менее связным. Таблетки начинали действовать, но до того, как они полностью захватили её, её ум всё ещё производил звуки боли. — Мне нужно было больше времени с ним, — шептала она. — Мне нужно было сказать ему... я не знаю что, но что-то. Что-то важное. Почему я ничего не сказала? Её глаза закрывались, веки становились свинцовыми. Её крики превратились в шёпот, а шёпот в беззвучное движение губ, как в молитве к богу, который, похоже, не слушал. Последнее, что она видела, прежде чем провалиться в чёрное небытие — лицо Тома, покрытое кровью от её ногтей, такое же разбитое и потерянное, как и она.

***

Фредерико стоял в дверном проёме. Он был пьян. Его рубашка была расстёгнута, а в руке он держал бокал виски, который периодически проливался на ковёр. Его глаза были красными, опухшими от слёз. — Том? — спросил он, голос его был сломан. — С ней всё хорошо? Почему она спит? — Я дал ей веронал, — ответил Том, не глядя на младшего брата. Он смотрел на спящую Риккарду, на её мокрое от слёз лицо, на высохшую кровь в уголке её рта, где она закусила губу так сильно, что та кровоточила. Он заметил синяки на её руках, которые она сама себе оставила, когда паниковала. — Барбитураты? Зачем? — Фредо постепенно начинал понимать масштаб произошедшего. — Потому что в противном случае она сойдёт с ума. По-настоящему сойдёт с ума. Младший брат молчал. Он шатался немного, потом опёрся о косяк дверного проёма. — Том... — голос его был охрипший. — Как нам теперь жить? Что мы скажем матери? Что мы скажем... Майклу? Том посмотрел на него. На его опустошённое, пьяное лицо, на то, как его руки дрожали, держа бокал, на слёзы, которые он пытался скрыть, но которые всё равно текли по его щекам. — Если бы я знал, Фредди, — произнёс Том медленно, его голос был также разбит, как и его сердце. — Если бы я только знал... И он вернулся к Риккарде, сидя рядом с ней, пока она спала мёртвым сном, забытым, спасённым на несколько часов от знания о том, что её мир рухнул. Её рука была в его руке. Её дыхание было поверхностным, мирным — единственное мирное, что осталось в этом доме.