Fedele a lui

1948 год, Август Нью-Йорк Тик. Тик. Стрелки настенных часов отбивали каждую секунду, разбивая мёртвую тишину комнаты. Риккарда свернулась калачиком на постели Сонни — той самой кровати, которую теперь никто больше никогда не будет использовать. Её подбородок упирался в согнутые колени, руки обхватывали ноги. Тик. Тик. Ещё две секунды. Ещё две секунды боли, которую нужно пережить. Две секунды жизни, которую она не просила и не хотела жить. Тик. Тик. — Да хватит, пожалуйста... — захныкала Рикка, вцепившись пальцами в края постельного белья. Но часы не слушались. Они продолжали свою холодную, беспощадную работу. Измеряли время его отсутствия с точностью палача, отсчитывали секунды, часы, дни жизни без него. Девушка не знала, сколько она лежит здесь — временные рамки размылись в липкую, грязную массу боли и забвения. Она помнила похороны только фрагментами, как сквозь молочное стекло. Помнила, как её руки — какие-то чужие руки, принадлежащие какому-то другому человеку — выполняли все необходимые действия. Как она, как в трансе, как автомат, заказывала гроб, заказывала цветы. Организовала поминальный обед. Облачилась в траурное платье. Выбирала, где его похоронить. Всё это произошло с кем-то другим. С какой-то призрачной копией Риккарды, которая ходила, говорила, делала, но не существовала на самом деле. Риккарда не по своей воле взвалила на себя эту пытку - Кармелла бы всего этого просто не выдержала. Сейчас же она лежала в комнате Сонни — в его последнем святилище, единственном месте на земле, где она ещё могла чувствовать его присутствие. Не его тело. Его эхо. Его отпечаток на этом мире. Комната была затемнена полностью. Окна закрыты тяжёлыми портьерами, словно в гробнице. И это было совершенно правильно. Это было необходимо. Риккарда дышала медленно, глубоко, пытаясь впитать в себя каждый остаток его аромата. Дорогой одеколон — французский, привезённый ещё отцом. Табачный дым его сигарет. Запах его кожи, его пота, его жизни. Всё, что он оставил после себя в этом мёртвом воздухе. Она боялась открыть окна так, как боится человек открыть глаза после смерти родного. Боялась, что свежий воздух унесёт эти запахи, разрушит последний мост между ней и реальностью, что от Сонни не останется вообще ничего. Ничего, кроме его имени, вырезанного на надгробии. Ничего, кроме мёртвого камня и пустой земли. Её грудная клетка работала, как механизм: вдох, выдох, вдох, выдох. Как часы. Как сердцебиение трупа, который забыли похоронить. Риккарда встала с огромным трудом — её ноги были ватными, пальцы онемевшими и окостенелыми от долгого лежания. Она прошла к тумбочке Сонни и открыла верхний ящик дрожащими руками. Внутри лежала его личная жизнь, разложенная по отделениям: часы, запонки, небольшой нож для писем. И портсигар. Это была небольшая кожаная коробочка, тёмно-коричневая, почти чёрная от времени и использования. На крышке были выгравированы буквы, образующие его имя: Сантино. Риккарда взяла портсигар в обе руки, как святыню. Её пальцы осторожно проводили по выгравированному имени, словно это было лицо брата. — Сан-ти-но, — прошептала она, ласково, как скорбящая мать. — Вот ты где... Она открыла портсигар. Внутри, в расположенных в ряд отделениях, лежали его любимые сигареты — египетские, тонкие, дорогие, те, что он привозил из специального магазина на Пятой авеню. Рядом лежала серебряная зажигалка с его инициалами. Полный набор. Он больше не будет их курить. Никогда. На всю вечность. Риккарда вытащила одну сигарету. Она была лёгкой, почти невесомой в её руках — как может быть, что такой маленький, незначительный предмет может вызвать такую огромную боль? Она взяла зажигалку. Её руки тряслись с такой силой, что ей потребовалось несколько попыток, прежде чем она смогла зажечь её. Пламя вспыхнуло жёлтым языком, и она поднесла его к кончику сигареты. Так, как делал это Сонни. Затягиваясь. Втягивая дым глубоко в лёгкие, как будто курение было медитацией, молитвой. Она попыталась повторить его движение, вобрала дым в свои лёгкие и начала кашлять — кашель был громкий, разрывающий, ужасный, словно её тело пыталось выплюнуть саму боль. Но она не выпустила сигарету. Продолжала держать, её глаза слезились, горло жгло, но она не отпускала этот хрупкий мостик к нему. Вторая затяжка была легче. Третья — совсем простой. Дым, поднимаясь к потолку, завивался спиралями, и комната наполнялась табачным ароматом. На миг, на один драгоценный миг, создавалась иллюзия, что Сонни всё ещё здесь. Что он где-то в углу комнаты, и его сигарета тлеет в пепельнице, как тысячу раз прежде. Что если она будет молчать и слушать — именно слушать, не дышать, не двигаться — то услышит его шаги. — Сонни, — прошептала она к табачному облаку, к дыму, который скручивался в воздухе как привидение, — ты бы меня за это прибил. Она грустно улыбнулась сквозь слёзы. Сонни действительно бы рассердился. А потом просто сидел бы рядом с ней, молча, даря ей своё присутствие, свою защиту. Её улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Она достала вторую сигарету и оставила её тлеть на краю металлической пепельницы. Дым медленно, лениво поднимался вверх и заполнял пространство комнаты, создавая иллюзию жизни, иллюзию движения в этом святилище мёртвого человека. Риккарда залезла на кровать и свернулась калачиком снова, поджимая ноги под себя, позволяя табачному дыму окутывать её, как невидимому одеялу.

***

Похороны были испытанием не только тела, но и логики. Рикка помнила каждый момент с пугающей чёткостью — как она стояла перед открытым гробом и смотрела на лицо человека, который выглядел как Сонни, но был Сонни только на девяносто процентов. Остальное было работой косметолога. Это была кукла, сделанная в его подобие. Холодная, пустая, фальшивая маска, под которой не было ничего. Пустота. Чёрный туннель, из которого нет возврата. Она помнила, как её рука — её собственная, кровная, живая рука — дрожала, когда она брала горсть земли. Холодной, влажной от августовского дождя, тяжёлой земли. Земли, которая будет его накрывать, давить на его грудь, проникать в его рот, забивать его глаза. Её собственная рука отправляла его в землю. Её собственная рука фактически убивала последний шанс, последнюю возможность верить, что это всё неправда. Что это плохой сон, и он скоро проснётся. Земля упала на гроб с глухим, страшным стуком. Это был звук конца. Звук могилы, захлопывающейся за мертвецом. На поминальном обеде она сидела рядом с мамой, сжимая её руку так, как спасающийся хватается за доску в морской пучине. Если отпустить, то оба утонут. Мама была невидима в этот момент — она тоже умерла вместе с Сонни. Просто её сердце ещё продолжало биться, но это была биология, не жизнь. Кармелла ела и пила механически. Её глаза были мутными, пусто смотрящими в одну точку. На её лице высохли слёзы, оставляя белые полосы на осунувшейся коже. Риккарда глядела на полный бокал красного вина, который кто-то поставил перед ней. Красное вино, как кровь. Как кровь её брата, которая вся пролилась на какой-то улице в Нью-Йорке, в её отсутствие. Она вертела бокал в руках, завороженная алой жидкостью, наблюдая, как она закручивается, образуя мини-водовороты. Ей стало дурно. Она встала, извинилась перед мамой — та даже не реагировала, просто продолжала смотреть в пустоту — и вышла в сад. Холодный августовский вечер ударил ей в лицо холодом, когда она закрыла дверь. Или он был не холодным? Может быть, она уже окончательно умерла внутри, и единственное, что ей осталось — это её тело, выполняющее биологические функции? В саду она достала украденный портсигар. Да, она его украла. Украла нагло и без единого угрызения совести. Какая разница, кому он нужен теперь? Кому он может принадлежать? Мёртвому человеку? Боли? Тишине? Она закурила. Руки дрожали, но сигарета между её губами была единственной тонкой ниточкой, соединяющей её с ещё живым миром. С миром, в котором существует хотя бы что-то, кроме боли. — Отчего же так больно? — прошептала она в вечерний воздух, в темноту, в безчувственный мир. Но боль не отвечала. Боль только росла, превращаясь в чёрную дыру внутри её груди, в пустоту, которая поглощала всё остальное. Надежду, будущее, чувства других людей, саму жизнь. Она курила до того, как сигарета не сгорела полностью в её пальцах, и даже не заметила, как её пальцы обожглись.

***

Стук в дверь был громким, настойчивым. Рикка уже вернулась из сада в гостиную. Вокруг сидели люди — дальние родственники, друзья семьи, деловые партнёры Вито, просто соседи, пришедшие выразить соболезнования. Все стараались избегать её глаз, словно её горе было чем-то заразным, что может передаться через взгляд. Она встала, чтобы открыть дверь, потому что никто не остановил её. Потому что в этом доме больше некому было что-то делать или принимать решения. Она потянула ручку, с трудом, словно дверь весила тонну. И мир остановился. Майкл стоял на пороге в светлом пальто — как будто не было никогда ничего плохого в этом мире. Как будто утром его семья не хоронила его старшего брата. Как будто эти три года, что его не было, никогда не существовали. Как будто он просто вернулся из небольшого путешествия. На его лице была едва заметная улыбка — улыбка того, кто избежал беды и теперь может позволить себе быть счастливым. Риккарда почувствовала, как в её груди что-то разрывается. Не боль. Это была боль, которую она уже чувствовала. Это была новая эмоция — чистый, первобытный, огненный гнев. — Здравствуй, Риккарда, — произнёс он, и его голос был тёплым, ласковым, полным любви. Как будто они только вчера расстались. — Я скучал. Её ноги почти подломились, но она держалась, уцепившись за дверной косяк. — Где ты был? — спросила она очень тихо. Её голос был настолько спокойным, что это было страшно. — В Сицилии, — ответил Майкл, и его лицо выражало непонимание, почему это такой важный вопрос. Просто. Холодно. Как будто Сицилия была провинцией Нью-Йорка, а не частью другой страны на другом континенте. Как будто он просто ездил на время за город на выходные. — А как там, в Сицилии? — спросила она, её улыбка была гротескной, мёртвой. — Хорошо было? Спокойно? Безопасно? — Рикка... — Какого чёрта ты был там всё это время? — её голос не повысился. Это было холоднее, страшнее, опаснее, чем крик. Это был голос того, кто уже мёртв, но всё ещё может говорить. — Какого чёрта? Майкл попытался её обнять, может быть, чтобы подавить её гнев, может быть, чтобы получить прощение. Но она отступила в дом, отступила от его объятий, как от прикосновения привидения. — Рикка, это сложная история, — начал он объяснять. Но она перебила его, её голос был осипшим: — Ты не понимаешь? Ты правда не понимаешь? — И тут из её груди вырвались слёзы, неудержимые, жгучие, горячие слёзы, которые она сдерживала с момента смерти Сонни. — Он лежит в земле, Майкл. Мой брат. Твой брат. Сонни лежит в земле, и я положила его туда собственной рукой. Я бросила землю на его гроб. Я слышала, как она упала. — Я знаю, Рикка, — Майкл выглядел потерянным. — Мне рассказали. Но я не мог вернуться раньше. Ты должна понимать... — Не мог? — её голос взлетел, превратившись в пронзительный крик. — НЕ МОГ?! Если бы ты вернулся на неделю раньше! Всего на неделю! Ты понимаешь, что может произойти за неделю, Майкл? Что может изменить одна неделя? Люди в гостиной прислушивались. Тётя Филип прикрыла рот рукой. Дядя Кармине отвернулся. — Рикка, давай не здесь, — попросил Майкл, пытаясь взять её за руку. — Почему не здесь? — кричала она. — Почему я не должна рассказать всем правду? Почему я должна притворяться, что это просто несчастный случай? Это был не несчастный случай! Это была война! Грязная война! Это была ненависть, кровь и смерть! Её голос сломался. Майкл схватил её крепко за руку — не нежно, а с силой — и потащил на улицу, мимо испуганных взглядов родственников.

***

Снаружи было темно. Луна была узким серпом, потерянным на чёрном небе, никому не нужным, как она сама. Майкл закрыл за собой дверь. — Рикка, слушай меня, — сказал он, держа её за плечи. — Нет! Ты слушай! — она вырывалась, её ноги скользили по мокрому от дождя кирпичу. — Я хочу, чтобы ты услышал каждое мое слово! — Рикка... — Сорок минут! — закричала она. — Сонни не было в этом доме всего сорок минут! Сорок минут хватило для того, чтобы мой брат лежал в земле! Сорок минут, Майкл! Две тысячи четыреста секунд! И теперь его нет! Если бы я уговорила его взять кого-нибудь с собой... — Это не твоя вина, — сказал Майкл, но его голос был чужд, холоден. — Не моя? — она засмеялась истерически, издав звук, похожий на крик раненого животного. — Чья же тогда? На кого мне злиться? Буду на тебя! На тебя, Майкл! Я винила себя три дня, и я больше не могу! Мне нужен виновный! Мне нужно, чтобы была цель для моего гнева! — Ты не веришь в то, что говоришь. — Верю! Если бы ты был здесь, всё было бы иначе! Ты бы знал, как действовать! Как его защитить! Как остановить! А я что? Я только лежу в его кровати и нюхаю его одежду, как сумасшедшая! Майкл почувствовал себя словно в ловушке. Его собственная сестра обвиняла его в смерти брата. — Я не мог вернуться раньше, Рикка. Как ты не понимаешь? — Мог! Если бы ты захотел! Если бы ты любил нас хотя бы на процент больше, чем... чем... Она не могла закончить. Её горло сжалось. — Чем что? — спросил Майкл, и его голос был опасен. Он тоже злился теперь, его спокойствие рушилось, как хрустальная ваза. — Что ты хотела сказать, Рикка? — Ничего, — прошептала она. — Нет! Скажи! Закончи свою мысль! — Если бы он вернулся на неделю раньше, я была бы счастлива! Может быть, впервые с тех пор, как ты уехал! Я была бы СЧАСТЛИВА, Майкл! А вместо этого я организовывала похороны! Я выбирала гроб! Я выбирала платье! Я стояла над его могилой и... Её голос стал шепотом, и это было страшнее, чем крик. — Я положила его туда сама. Моя рука. Моя земля. Моя боль. Майкл смотрел на неё, и в его глазах было что-то ужасное — понимание. Понимание того, что его сестра действительно винит его. Действительно думает, что её брат был бы жив, если бы он не исчезал на три года. — Рикка, я не мог изменить то, что произошло, — сказал он, и его голос был усталым. — Никто не мог. — Мог! — она вырывалась. — Если бы ты был здесь, если бы ты знал, что происходит, если бы ты просто был здесь... — Я бы не смог его спасти! — крикнул Майкл, и его голос был как молния. В этот момент дверь распахнулась со страшной силой. — Майкл! Наш Майкл вернулся! — Боже, как мы рады тебя видеть! — Скучали по тебе, как ты не представляешь! Из дома высыпала толпа — её тётя, её дяди, её кузины, её кузены. Все, кто сидел за столом с мёртвым сердцем, вдруг ожили. Все, кто был мёртв вместе с Сонни, вдруг воскресли, потому что Майкл вернулся. Сонни всё ещё был где-то под землёй. Сонни всё ещё гнил в чёрной почве. Сонни всё ещё был мёртв. Но они обнимали Майкла, как будто он спас их всех. Они целовали его щеки, его лоб, его руки. Они плакали от радости. Они говорили о том, как рады его видеть. Риккарда смотрела на это безумие и чувствовала, как внутри неё раскрывается чёрная дыра. Её семья забыла о Сонни за три дня. Три дня! — Смотрите, наш Майки вернулся, — произнесла она громко, и толпа замолчала. Её голос был пронзительно весёлый, полный издёвки, полный презрения. — Теперь всё будет хорошо! Теперь-то уж жизнь точно наладится! Теперь мы все спасены! Люди переминались с ноги на ногу. Кто-то кашлял. Кто-то смотрел в землю. Майкл посмотрел на неё с ужасом. Наконец он понимал. Понимал, что его собственная сестра издевается над ним. — Давайте все обнимем нашего любимого Майки! — продолжала она, её голос был сладким, как яд. — Он прямо спасает этот день! Именно то, что нам всем нужно! Забыли о Сонни? О, неважно, потому что Майкл здесь! Майкл, который был в Сицилии, пока мы хоронили его брата! — Рикка... — попробовал сказать Майкл. Но она уже не слушала. Её тело дрожало от рыданий и смеха одновременно. — Я устала, — прошептала она, и вдруг весь сарказм испарился, оставляя только чистую боль. — Я устала играть. Я устала жить в этом доме. Я устала быть частью этой семьи, которая забывает своих мёртвых за три дня. И она ушла. Прошла мимо них всех, словно они были призраками. Словно они вообще не существовали. Её шаги были твёрдыми, её спина прямой, но её глаза были мертвыми. Она шла по улице в своём чёрном платье, и август поглотил её тень. Майкл смотрел вслед уходящей фигурке своей сестры и чувствовал, как его сердце разбивается на куски. Потому что в этот момент он окончательно понял: она его ненавидит. Не потому, что он был в Сицилии. Не потому, что он исчезал на три года. Не потому, что он вернулся слишком поздно. Потому что он жив, а Сонни мёртв. И нет в этом мире ничего, что может это изменить. Позади него толпа начала потихоньку расходиться. Несколько дальних кузен и кузин предложили ему войти и сесть. Уже через несколько минут они будут пить чай и говорить о нём, как о герое, вернувшемся с войны. Но Майкл всё стоял на пороге, глядя в тёмную улицу, где растаял силуэт его сестры. И он знал, что никогда больше она не посмотрит на него с любовью.