Fedele a lui

1948 год, Август Нью-Йорк Риккарда дрожала, когда вышла из дома. Август в Нью-Йорке выдался холодным и сырым — тот самый холод, который пробирает до костей, проникает под кожу и не отпускает. Она была только в траурном платье, без пальто, без шарфа, без ничего, что могло бы защитить её от этого предательского ветра. Её тонкие туфли промокли от луж, пальцы рук онемели, а зубы выбивали дробь. Щелчок, щелчок, щелчок. Туфли стучали по асфальту, но этот звук был уже не ритмичным — он был рваным, спотыкающимся, как её дыхание. Холод сковывал ноги, поднимался выше, обволакивал грудь, сдавливал сердце. Она не знала, куда идёт. Не знала, сколько времени прошло с тех пор, как захлопнула за собой дверь. Дом Корлеоне остался позади. Город дышал холодом и сыростью. От асфальта поднимался запах мокрого камня, мусора, застоялой канализации. Ветер нёс обрывки газет и пустые пачки от сигарет. Это был запах жизни, которую она никогда раньше не замечала — жизни за пределами стен их дома. Она прошла мимо ночного бара. Жёлтый неон отражался в лужах, создавая маслянистые пятна на мокром асфальте. Внутри, за мутными стёклами, женщины в ярких платьях пили с мужчинами в помятых костюмах. Они выглядели живыми. Просто живыми. Риккарда остановилась у витрины закрытого магазина. Её отражение в тёмном стекле дрожало — бледное лицо, чёрное платье, прилипшее к телу от сырости, волосы, спутанные ветром. Она поднесла онемевшую руку к стеклу. Отражение ответило тем же. Живая или мёртвая? Реальна или нет? — Эй, красотка, потерялась? — раздался голос из темноты. Мужчина лет сорока, в потёртом пальто, с бутылкой в бумажном пакете. От него пахло виски и безнадёжностью. Риккарда не ответила. Она отвернулась и пошла дальше, сгорбившись, обхватив себя руками. Холод проникал всё глубже, тело коченело, но останавливаться было нельзя. Остановка означала бы смерть — или то, что хуже смерти. Ночной Нью-Йорк был другим. Днём — город власти Корлеоне. Ночью — город изгоев. Люди спали на картонках у стен, кутаясь в газеты. Женщины в дверных проёмах предлагали себя за пару долларов. Мужчины в тёмных углах курили, глядя в пустоту. Это был мир, от которого защищали их стены. Но стены рухнули. Сонни умер где-то здесь, на этих улицах. На Лонг-Бич, у платного пункта. Почему он поехал один? Почему всегда бросался вперёд, как горячий пёс? Риккарда споткнулась о бордюр, упала на колени в лужу. Холодная вода пропитала платье мгновенно. Она попыталась встать, но руки не слушались. Из горла вырвался всхлип. Прохожий — старик с тележкой барахла — остановился, посмотрел на неё сверху вниз. — Эй, девица, тебе плохо? Она покачала головой, поднялась, цепляясь за стену. Ноги дрожали, платье липло к бёдрам, холод сжимал лёгкие. Каждое дыхание давалось с трудом. Она дошла до небольшого сквера, рухнула на скамейку. Ветер хлестал лицо, как плеть. Звёзды над головой казались ледяными иглами. Риккарда зарыдала. Не сдерживаясь. Рыдания вырывались из груди судорогами, плечи тряслись, слёзы замерзали на щеках. Она обхватила себя руками, пытаясь сохранить тепло, но холод был внутри неё. — Сонни... Сонни... Сонни... — шептала она его имя как заклинание. Если повторить достаточно раз, он вернётся. Если крикнуть достаточно громко, кто-то услышит. Но мёртвые не возвращаются. Молодой парень прошёл мимо, сплюнул: «Сумасшедшая». Она не обратила внимания. Ей было всё равно. Когда слёзы кончились, осталась только пустота. Холодная, влажная пустота. Она встала, пошатнулась, пошла дальше. Ноги двигались сами — механизм выживания, когда разум молчит. Она увидела вывеску ночного клуба «Розы». Музыка, дым, тепло. Место, где никто не знает её имени. Где она может быть никем. Она вошла. Внутри было душно, прокурено, пахло виски и дешёвыми духами. Женщина на сцене пела о разбитом сердце. Риккарда узнала себя в ней — обе потеряли то, что нельзя вернуть. Бармен с лицом, изрезанным шрамами, окинул её взглядом. — Что налить, королева траура? — Виски, — прошептала она. — Большой виски. — Грусть? — Смерть, — ответила она просто. Он налил, не спрашивая больше. Риккарда пила. Алкоголь жёг горло, её глаза слезились, её желудок восстал против этого варварства. Но она пила дальше, потому что боль алкоголя была меньше, чем боль реальности. Она сидела в углу, в тени, где никто не обращал на неё внимания. Вокруг неё люди смеялись, пели, танцевали. Они выглядели счастливыми. Или они просто выглядели живыми? Где-то в её помутненном мозге зародилась мысль: может быть, это был способ выжить в этом мире? Не помнить. Не чувствовать. Просто существовать, пока тело не сломается полностью? Когда её виски закончился, бармен принёс ещё один, даже не спрашивая. Может быть, она выглядела так, как будто нуждается в нём. Может быть, он видел такой взгляд раньше — взгляд того, кто находится на краю пропасти и смотрит вниз. Часы на стене показывали три утра. Рикка не помнила, как она сюда пришла. Не помнила, как прошло столько времени. Она встала и вышла из клуба. Улица была пустой теперь. Даже преступники спали. Даже город спал, оставляя её одну с её болью. Риккарда прошла несколько кварталов и нашла небольшую гостиницу — одну из тех, куда ходят люди, которые хотят исчезнуть. Портье даже не поднял глаза, когда она попросила номер. Наличные — и никаких вопросов. Никакого имени. Никакой истории. Комната была маленькой, грязной, пахла плесенью и отчаянием. Совершенная. Риккарда упала на кровать, не раздеваясь, не моясь, без надежды, что завтра будет лучше. Она лежала в темноте и слушала, как город живёт вокруг неё, без неё, несмотря на неё. И вдруг она поняла: никого не интересует, что она чувствует. Никому не нужна её боль. Мир будет продолжать жить с той же скоростью, с той же жестокостью, с тем же равнодушием. Это была худшая истина из всех.

***

Майкл стоял перед дверью спальни отца. Рука на мгновение замерла перед тем, как постучать. Толпа родственников разошлась. Рикка исчезла в ночи. Том подошёл молча и сказал: «Отец хочет тебя видеть». Четыре слова, тяжёлые как камень. Он постучал. — Войди, — голос Вито был тихим, но властным. Майкл вошёл. Комната утопала в полумраке. Вито лежал на кровати, бледный, осунувшийся, но глаза горели привычным огнём. — Сын мой, — Вито кивнул. — Садись. Ты вернулся из Сицилии. — Да, отец. Как ты велел. Вито кивнул медленно, как будто это было очень важно и очень тривиально одновременно. — Расскажи мне о Сицилии, — хрипло попросил дон с лёгкой тоской по родным местам. И Майкл рассказал. О людях, которых он встретил. О том, кого видели в определённые дни, в определённых местах. О том, где они живут, где они едят. О том, как часто они ходят в определённую церковь. Вито слушал, не перебивая, его глаза закрыты, словно он спит. Но Майкл знал, что отец слушает каждое слово, каждое дыхание, каждую паузу. Когда Майкл закончил, Вито долго молчал. — Ты видишь детали, — нарушил тишину дон, — Это редкий дар. Майкл ждал. — Сонни... — голос Вито стал тяжелее. — Сонни был сердцем семьи. Он защищал всех нас. Конни, Рикку, мать... Меня. Но горячее сердце слишком открыто. Его убили на Лонг-Бич. У платного пункта. Он ехал к Конни — она позвонила в истерике. Сонни примчался один, впереди охраны. Его ждали. Майкл сжал кулаки. Он не знал деталей. Никто не говорил. Только «убит на Лонг-Бич». — Кто-то подстроил? — спросил он тихо. Вито покачал головой. — Мы не знаем. Пока не знаем. Но это не случайность. Барзини хочет войны, хочет власти. Сонни был их целью. Мой сын... — голос дрогнул, глаза увлажнились. — Мой первенец. Я пытался удержать его. Говорил: «Жди. Думай. Не бросайся». Но он был Сонни. Майкл молчал. Впервые видел отца сломленным. Не расчётливым доном. Просто отцом, потерявшим сына. — Ты винишь себя? — спросил Вито. — Рикка винит меня. Говорит, неделя раньше — и всё было бы иначе. Вито вздохнул. — Рикка ещё ребёнок. Она видит мир чёрно-белым. Любовь или смерть. В нашем мире всё серое. Я пытался защитить Сонни. Поставил охрану. Но он всегда был впереди. Всегда. — Что теперь, отец? Вито посмотрел на него долгим взглядом. — Теперь ты нужен семье. Том — отличный советник, но ему не хватает твоего... дара. Видеть. Понимать. Действовать. Сонни был мечом. Ты будешь мозгом. Я научу тебя всему, что знаю. — Я не Сонни, — тихо сказал Майкл. — И слава богу, — ответил Вито. — Семья не вынесет второго подобного потрясения. Ты будешь жить, Майкл. И сохранишь нас всех.

***

Том ждал в гостиной, дымя сигарой. Лицо напряжённое, глаза тревожные. — Как отец? — Скорбит, — ответил Майкл. — Но держится. Том кивнул, затянулся. — Конни позвонила в слезах. Сказала, Карло её избил. Сонни взбесился. Уехал сразу. Мы узнали позже. — Карло? Муж Конни? — Майкл нахмурился. — Да. Но он клянётся, что ни при чём. Майкл посмотрел в окно. Холодный ветер гнал мусор по двору. Рикка там, одна, в платье... — Рикка ушла в такую холодину, Том. Без пальто. Она же замёрзнет. Том нахмурился, бросил сигару в пепельницу. — Я послал Луку и Питро искать её. Они знают все места, где она может быть. Но она... она как раненый зверь сейчас. Не подпустит никого. — Надо найти её, — Майкл встал. Том положил руку ему на плечо, удерживая. — Майкл, сядь. Рикка сильная. Ты слишком давно её не видел, она выросла. И переживёт эту ночь. А утром... утром мы её найдём, если парни не сделают этого раньше. Майкл сел, но тревога не ушла. Рикка — младшая, любимица Сонни. Его любимица... — Она винит меня, — тихо сказал Майкл. — Думает, если бы я вернулся раньше... Том покачал головой. — Это горе говорит. Сонни её обожал. Она его маленькая принцесса была. Когда он умер... она сломалась. Но она Корлеоне. Вернётся. Майкл прошёл в комнату Сонни. Воздух застоявшийся, пропитанный запахом одеколона и сигарет. Он сел на кровать. Сонни был героем. Защитником. Бросился к сестре. Как всегда. И поплатился. Том вошёл, положил руку на плечо. — Лука только что звонил. Следов Рикки нет. Но они ищут. Не волнуйся. А завтра... завтра начнём работать. Найдём тех, кто это сделал. Сонни заслужил. Майкл кивнул. Рикка выбрала боль. Он выберет месть. Но сердце сжималось от тревоги за сестру там, в холодной ночи. Он спустился на кухню, налил стакан молока. Холодного, как ночь за окном. Выпил одним глотком. Вкус — металлический, как кровь. До рассвета оставалось мало времени. Когда солнце встанет, Майкл Корлеоне будет другим человеком. Не мечом, как Сонни. Не советником, как Том. Мозгом семьи. Холодным. Точным. Безжалостным. Но пока он смотрел в окно, молясь, чтобы Рикка пережила эту ночь. А Рикка спала в грязной гостинице, дрожа от холода в мокром платье, и снились ей тёплые руки Сонни, обнимающие её в детстве. Холодные ночи Нью-Йорка проверяют волю к жизни. А Корлеоне выживают. Всегда.