Fedele a lui

Лето 1952 года Нью‑Йорк Лето навалилось на город внезапно, как всегда: ещё неделю назад дождь стучал по крышам, а теперь асфальт расплавлялся под шинами, и воздух над улицами дрожал, словно его натянули невидимыми струнами. В доме это чувствовалось иначе. Окна распахнули настежь, в саду усилили полив, и в коридорах стало пахнуть не только деревом и табаком, но и пылью, которую уже не спрятать коврами. На кухне Кармелла ругалась на мух, будто мухи были новой вражеской семьёй, а в гостиной Кей чаще сидела с книгой, но почти не переворачивала страницы. В тот день Рикка согласилась поехать с Томом в город. Не потому, что ей хотелось «прогуляться». Ей нужно было выйти из дома хотя бы на пару часов — сменить стены, в которых каждая трещина напоминала о её собственном обещании: уйти, когда не станет Вито. Обещание жило внутри, как заноза — не мешая двигаться, но не давая забыть. — Это всего на час, — сказал Том, стоя в дверях библиотеки. Он держал папку с бумагами так, будто ею можно было отбиться. — Встреча с человеком, который любит цифры больше, чем людей. Проверим книги — и домой. — Майкл знает? — спросила Рикка. Том усмехнулся. — Знает. Я недостаточно смелый, чтобы увозить тебя без его ведома. В холле Майкл даже не подошёл — просто поднял глаза от разговора с одним из людей. — Поедешь с Томом, — сказал он ровно. — Охрана — как обычно. Никуда не заходите по пути. Рикка поймала его взгляд. Он задержался на ней дольше, чем на Томе. — Будьте внимательны, — добавил Майкл и, почти не меняя интонации, закончил: — В городе жарко. Рикка знала: «жарко» означало не погоду.

***

Машина была тёмная, тяжёлая, с плотными стёклами — та, в которой даже солнце казалось приглушённым. Водитель — старый человек Вито, из тех, кто говорит мало и поворачивает так, будто заранее знает, где будет пробка. Спереди, рядом с водителем, сидел охранник. Том и Рикка — сзади. Горячий воздух поднимался от дороги, как пар. В салоне было прохладнее, но не легче: прохлада в закрытой машине только подчёркивает, что ты заперт внутри собственного контроля. — Ты почти перестала выезжать, — заметил Том, глядя в окно. — Для человека, который раньше любил этот город. — Город меня помнит слишком хорошо, — ответила Рикка. — И я его — тоже. Они проехали пару кварталов молча. Радио бормотало что‑то лёгкое, летнее, и от этой легкости становилось только неуютнее: музыка не знала, куда они едут. За окном — женщины в тонких платьях, мальчишки с липким мороженым, старики на стульях у подъездов. Обычная жизнь — и рядом с ней всегда существовала другая, где люди смотрят быстро и не задерживаются, потому что задерживаться опасно. — Скучаешь по Пенсильвании? — спросил Том. Рикка подумала секунду. — Иногда. Там жара пахла травой и рекой. А здесь… — она посмотрела на улицу, на витрины, на тени у входов, — здесь жара пахнет железом. Том хмыкнул. — Здесь даже кофе пахнет железом, если долго нюхать. Они свернули на более узкую улицу. Дома стали ближе, тени — гуще. Водитель сбавил скорость. — Почти приехали, — сказал он. И в этот момент всё случилось слишком быстро — так быстро, что мозг не успел подобрать слово «засада», а тело уже знало, что делать. Сначала был не звук, а удар — резкий толчок, будто по машине стукнули кувалдой. Потом — сухой треск. Лобовое стекло взорвалось паутиной трещин, и мир впереди стал как через битую бутылку. — Вниз! — рявкнул Том. Он не «накрыл» её красиво, как в кино. Он дёрнул её вниз и в сторону, грубо, по‑мужски, потому что грубость иногда спасает быстрее, чем забота. Рикка ударилась плечом о сиденье, почувствовала во рту вкус металла — то ли от страха, то ли от осколка. С улицы хлопали выстрелы — коротко, рвано. Охранник впереди выругался, открыл дверь и почти вывалился наружу, одновременно поднимая оружие. Водитель рванул руль, пытаясь вывести машину из линии огня. Рикка слышала запах: горячий порох, раскалённый пластик, резина. Запах беды всегда одинаковый — только обстоятельства разные. Машина дёрнулась и ударилась обо что‑то тяжёлое. Том резко схватил Рикку за руку. — Дыши. Не замирай, — сказал он ей прямо в ухо. — Слышишь? Просто дыши. Снаружи — крики, быстрые шаги, чей‑то визг. Потом ещё выстрел — ближе, глуше. Тело ударилось о кузов с неприятным, окончательным звуком. Рикка не видела, но поняла. Потом хлопки стали реже. И вдруг — тишина, в которой стало слышно только её собственное сердце и тонкий звон в ушах. — Цела? — голос Тома звучал рядом, уже без приказа, почти с дрожью. — Да… — выдавила она. — Кажется. Она подняла голову. Стекло со стороны водителя было разбито, сиденье забрызгано кровью. Водитель лежал неподвижно, голова запрокинута, глаза полузакрыты, как у человека, которого пытались разбудить, но передумали. — Чёрт… — сказал Том тихо. Это было единственное слово, которое не требовало объяснений. Охранник заглянул внутрь со стороны тротуара. На рукаве у него было тёмное пятно, и он держался чуть криво, но стоял. — Вы в порядке? — спросил он. — Да, — ответил Том и сразу перешёл на другое: голос стал деловым, жёстким. — Звони нашим. И в полицию. Скажи, что это была случайная перестрелка. Понял? Охранник кивнул и исчез. Рикка вцепилась пальцами в край сиденья, пытаясь не смотреть на кровь, но взгляд всё равно возвращался — как язык возвращается к больному зубу. — Это было… для тебя или для меня? — спросила она наконец. Том встретил её взгляд, усталый и злой. — В такие моменты разницы нет, — сказал он. — Для нас — потому что мы в этой машине. Для них — потому что мы из этого дома. Это не успокоило. Но было честно. А честность в их жизни была редкостью и почти роскошью.

***

К вечеру они были дома. Машину увезли. Кровь смыли с асфальта так быстро, будто её и не было. Полиция получила свою историю — «стрельба между бандами», «никто ничего не видел», «жара, нервы». Настоящая история разошлась по тем, кому положено было её знать. Кармелла, увидев Рикку, сначала не сказала ни слова — просто схватила за лицо обеими ладонями, проверяя глазами: целая ли. Потом начала ругаться так, что даже Том на секунду отвёл взгляд: итальянские слова летели быстро, горячо, и в них было больше молитвы, чем злости. Кей появилась на лестнице, в белом платье, с лицом человека, который уже понял, что случилось, но ещё не знает деталей. — Что… — начала она. — Всё хорошо, — автоматически сказала Рикка. И сама услышала, насколько это неправда. — Не говори так, — тихо ответила Кей. — Когда ты говоришь «всё хорошо», я начинаю понимать, что в этом доме опять кто‑то умер. Рикка не нашла слов и просто кивнула. Кей подошла ближе и вдруг сделала то, чего от неё никто не ждал: молча обняла Рикку — быстро, крепко, почти неловко. Потом так же молча отпустила, будто испугалась собственного движения.

***

В кабинете собрались свои: Майкл, Том, пара людей из ближнего круга. Рикка сидела у стены — на стуле, который обычно стоял пустым, как место для «неважного свидетеля». Охранник докладывал коротко, без лишних эмоций. — Две машины, — говорил он. — Одна перекрыла спереди, вторая зашла сзади. Стреляли с двух сторон. Мы ответили. Одного я оставил на улице. Остальные ушли. — Номера? — спросил Майкл. — Фальшивые. Уже пробили. Том добавил, открывая свою папку: — Это не улица сама по себе. Слишком чисто. Слишком быстро. Похоже на проверку реакции. Майкл кивнул, как человек, который уже мысленно расставил фигуры на карте. — Барзини. Или тот, кто хочет, чтобы мы подумали на Барзини, — произнёс он. — Всё как всегда. — Водитель… — начал Том. — Не выжил, — сказал охранник раньше, чем Том успел закончить. Майкл на секунду закрыл глаза. — Его семья получит всё, что должна, — сказал он. — И больше. Он повернулся к охраннику. — Ты хорошо сработал. Охранник кивнул, но не поднял глаз. Разбор занял ещё несколько минут: звонки, приказы, имена, адреса. Рикка слышала это как сквозь воду. Она видела, как Майкл работает: быстро, чётко, вырезая эмоции, чтобы не мешали решению. Но каждый раз, когда его взгляд случайно цеплял её, в нём вспыхивало другое — нерабочее, неуправляемое. — Все свободны, — сказал Майкл наконец. — Том, останься. И ты, Рикка. Дверь закрылась. Комната стала теснее, будто воздух в ней тоже принадлежал Майклу. Том хотел что‑то сказать, но Майкл остановил его жестом. — Нет. Останься. Майкл обошёл стол и встал напротив Рикки. — Ты в порядке? — спросил он. Вопрос прозвучал так, будто он задаёт его впервые. И в голосе было то, что он обычно прятал: почти паника, обёрнутая в сталь. — Да, — ответила Рикка. — Не считая того, что я снова увидела цену вашему «всё под контролем». — Ты не должна была там быть, — сказал Майкл. — Я была с Томом, — напомнила Рикка. — И ты сам разрешил. — Я разрешил тебе поехать с ним на короткую встречу, — холодно произнёс Майкл. — Я не разрешал никому стрелять в мою машину. Рикка усмехнулась — коротко, без радости. — Люди на улицах редко спрашивают у тебя разрешения. Это спокойствие ударило в него сильнее, чем крик. — С этого дня ты больше не выезжаешь без меня, — резко сказал Майкл. — И не в город. Вообще. Том шевельнулся. — Майкл… — Нет, Том. Это не обсуждается. Майкл снова посмотрел на Рикку. — Тебе чуть не прострелили голову. Ты это понимаешь? — Мне не прострелили, — возразила она. — И не только потому, что вы хорошо стреляете. Ещё и потому, что мне повезло. — Я не собираюсь полагаться на удачу, — глухо сказал он. — Не когда дело касается тебя. Он сделал шаг ближе — слишком близко. Рикка почувствовала это телом, как жару. — С этого дня никаких выездов. Никаких «мне нужен воздух». Этот дом — твой воздух. — Темница, — сказала Рикка тихо. Майкл вспыхнул. — Это дом, который держит тебя живой! — рявкнул он. — Я не буду ждать, пока кто‑то решит закончить… Он осёкся. Они оба знали, о каком «закончить» он говорит: это уже было в нём, в его памяти. Том поднялся. — Я сделаю звонки, — сказал он ровно. — Мне здесь больше нечего добавить. — Сядь, Том, — бросил Майкл, не отрывая взгляда от Рикки. — Ты единственный, кто ещё умеет думать головой. Том всё равно вышел — тихо, аккуратно закрыв дверь. Он оставил их вдвоём не потому, что одобрял. Потому что понимал: сейчас любое третье лицо превратит разговор в приговор. Рикка встала. Не резко — спокойно. — Ты хочешь безопасности, — сказала она. — Я тоже. Но безопасность, когда меня запирают за то, что стреляет кто‑то другой, — это не защита. Это наказание. — Это мой способ быть уверенным, что я не потеряю тебя, — ответил Майкл. — Ты не потеряешь меня, если перестанешь делать из меня центр своей орбиты, — сказала Рикка. — Я не твоя планета. Майкл усмехнулся — плохо, темно. — Ошибаешься. Он обвёл рукой кабинет — карты, бумаги, схемы. Всё, чем он управлял, чтобы не утонуть. — Всё это крутится, потому что ты здесь. Если тебя не будет… — То что? — перебила Рикка. — Ты станешь ещё жёстче? Она покачала головой. — Они стреляют не потому, что я живу в этом доме. Они стреляют потому, что ты в нём живёшь. Майкл молчал, сжав челюсть. Он поднял руку, будто хотел коснуться её плеча, остановился на полпути и опустил — как человек, который впервые испугался собственного желания. — Я не позволю тебе умереть из‑за меня, — сказал он глухо. — Тогда не превращай мою жизнь в коридор с закрытыми дверями, — ответила Рикка. — И не называй это любовью. Слово «любовь» прозвучало как лезвие. Майкл отступил — на полшага, но Рикка увидела: попала. — Разговор окончен, — сказал он. — Для тебя — может быть, — ответила она. — Для меня — нет. Она вышла, оставив его среди карт и схем, где всё можно было контролировать — кроме того, что внутри.

***

О Неваде начали говорить ещё весной. Сначала — как о шутке: «там всё иначе», «там можно начать с нуля». Летом разговоры стали конкретными. Майкл и Том проводили в кабинете часы, обсуждая отели, лицензии, людей. Слова «казино», «легальный доход», «партнёры» звучали всё чаще — как заклинание: будто легальность могла отмыть не деньги, а память. Однажды вечером, когда жара чуть спала и из открытого окна тянуло тёплым воздухом, Том остановил Рикку в коридоре. — Зайдёшь? Он хочет поговорить. В кабинете на столе лежала карта США, развернутая так, что центр занимала Невада. Рядом — стаканы, недопитый виски, пепельница. Майкл смотрел на карту, но думал не о географии. — Мы отправим Фредо в Вегас, — сказал он без вступлений. — Там начнётся новое дело. Ему… это пойдёт на пользу. Том добавил мягче: — Меньше давления. Меньше необходимости всё время доказывать, что он не хуже. — Он рад? — спросила Рикка. Майкл усмехнулся. — Он думает, что едет в сказку. Огни, музыка, девушки. Ему кажется, что это свобода. — А на самом деле? — уточнила Рикка. — На самом деле он станет частью чужого царства, — сказал Майкл. — Но это лучше, чем здесь. Здесь он всегда второй, даже когда остаётся один. Том посмотрел на Рикку поверх очков. — Мы думали… что тебе тоже не повредит сменить воздух. Рикка медленно повернулась к Майклу. — Вегас? — Там всё под нашим контролем, — сказал Майкл. — Не так, как здесь. Другие законы. Другие люди. Нет старых счетов, связанных с твоим именем. Он задержал взгляд на ней. — Ты была бы в безопасности. Рикка услышала под словом «безопасность» другое: «подальше», «удобнее», «проще держать». — Или подальше, — сказала она тихо. — Вежливый способ сослать. — Это не ссылка, — вмешался Том. — Это вариант. Ты сама говорила, что хочешь уйти из этого города. — Я говорила, что хочу уйти, — поправила Рикка. — А не переехать в филиал этого дома в пустыне. Майкл сжал челюсть. — Там всё будет иначе, — сказал он. — Ни Кей, ни этих стен. Ты сможешь… дышать. — Под твоим присмотром, — добавила Рикка. — И под чужим. Майкл не стал отрицать. — Да. Но там хотя бы не будут стрелять в машину на узкой улице. Рикка посмотрела на него прямо. — Ты хочешь спрятать меня… или избавиться от риска? — Я хочу, чтобы ты не умерла из‑за того, что у меня слишком много врагов, — ответил он. Том осторожно, почти по‑человечески, сказал: — Подумай. Не сейчас. Фредо уезжает через пару недель. Ты можешь поехать с ним. Или позже. Или не поехать. Но вариант у тебя должен быть. Рикка кивнула. «Вариант» был словом, которое одновременно давало надежду и напоминало: каждый её путь всё равно проходит через этот дом.

***

С Фредо они поговорили на крыльце накануне его отъезда. Вечер был густой, липкий, и даже сад пах не цветами, а тёплой водой из шланга. Фредо курил, опершись о перила, и выглядел неожиданно живым — как человек, которому дали роль, пусть и чужую. — Представляешь, Рикка, — говорил он, жестикулируя сигаретой, — там огни, неон, музыка до утра. Никаких этих тяжёлых разговоров. Никто не смотрит, как ты держишь вилку. Никто не молчит так, что хочется исчезнуть. — Там будут смотреть по‑другому, — заметила Рикка. — Как ты держишь стакан. Фредо засмеялся — и смех вышел честным. — И сколько денег приносишь обратно, — добавил он. Потом помолчал и вдруг стал серьёзнее: — Ты поедешь? — Не знаю, — честно ответила Рикка. — Это не мой город. И не моя мечта. Фредо повернул к ней голову, как будто впервые решил спросить не «что будет», а «кто ты». — А какая у тебя мечта? Рикка растерялась. Ей так давно не задавали этот вопрос без расчёта, что слова застряли. — Жить там, где мой шаг не будет чьей‑то стратегией, — сказала она наконец. — Где мои решения не будут частью чужих планов. Фредо усмехнулся — мягко, почти сочувственно. — Тогда тебе точно не в Вегас. Там каждый шаг — чья‑то ставка. Он затушил сигарету о перила. — Но если поедешь… — добавил он уже тише, — хотя бы будет кто‑то, кто помнит меня до всех этих огней. Рикка улыбнулась. — Ты боишься там утонуть? Фредо не сразу ответил. — Я тону и здесь, — сказал он наконец, не глядя на неё. — Просто там вода с огоньками. И это была правда, которую он обычно прятал шутками. В день отъезда дом действительно стал тише, будто из него вынули один громкий, но важный звук. Майкл стоял у окна кабинета и смотрел, как машина с братом выезжает за ворота. Рикка вошла и остановилась в дверях. — Он рад, — сказала она. — Он думает, что едет в свой фильм, — ответил Майкл. — Пусть. Иногда иллюзия — тоже защита. Он обернулся. — А ты? Подумала? — Да. — И? — Вегас — не мой способ уйти, — сказала Рикка. — Это твой способ не отпускать. Только на расстоянии. Она встретила его взгляд. — Если я когда‑нибудь уеду, это будет не по твоему билету. Майкл кивнул медленно. В его глазах мелькнула смесь уважения, злости, облегчения и страха. — Ты всегда делала всё по‑своему, — сказал он. — В этом и проблема. — И в этом же — единственный шанс, что я останусь собой, — ответила Рикка. Лето продолжало давить жарой. В городе становилось всё меньше людей в пиджаках и всё больше — в лёгких рубашках, под которыми угадывалась сталь. А между ними троими — Майклом, Риккой и Кей — становилось всё больше того, о чём нельзя говорить прямо, но что уже определяло каждый их шаг.