Fedele a lui

1952 год, ноябрь Бостон Ноябрь в Бостоне был не столько холодным, сколько влажным. Холод здесь не щёлкал зубами — он забирался под кожу, как вода в обувь, и оставался там. Дома на Тремонт‑стрит темнели после дождя, кирпич пах сыростью, а ветер с гавани приносил солоноватый привкус, будто город по привычке держал во рту море. Рикка всё чаще ловила себя на том, что идёт медленнее, чем раньше. Не от лени — от тяжести в ногах, будто к лодыжкам кто‑то привязал незримые гири. В октябре она гордилась тем, как быстро «встроилась»: пансион, трамвай, лавка, полки, лица постоянных покупателей. Теперь ей казалось, что эта встроенность держится на одной тонкой нитке, натянутой до звона, и стоит неловко вдохнуть — порвётся. Она списывала всё на усталость. На переезд. На чужой город и чужое имя. «Стресс» был универсальным оправданием: скажи «стресс» — и никто не полезет дальше. Рикка любила оправдания, которые звучат прилично. Первые странности начались незаметно. Сначала она перестала хотеть кофе. На кухне миссис Харпер с утра двигалась так, будто время можно было держать под контролем звоном посуды. Сковорода шипела, в кофейнике темнело то самое утреннее «согласие с реальностью», которое хозяйка разливала всем одинаково — без скидок на настроение. Рикка села на своё место, аккуратно, как привыкла: спина ровная, руки ближе к себе, чтобы не задеть чужое. Взяла кружку, сделала глоток — и её словно ударило. Запах обугленных зёрен оказался слишком густым, слишком живым. Он расправился внутри, как дым, и сразу стал лишним. Рикка замерла, поставила кружку на стол, будто боялась, что её вырвет прямо на скатерть. Миссис Харпер, не поднимая глаз от сковороды, заметила: — Не понравилось? — Просто… сегодня не хочется, — ответила Рикка и удивилась, как ровно звучит голос. — У меня тут не ресторан. Кофе не выбирают по настроению. Рикка сглотнула. «Не выбирают» — звучало так знакомо, что она почти усмехнулась. — Я и не выбираю. Я просто не могу. Сказав это, она сама удивилась слову «не могу». Обычно она могла всё: терпеть, улыбаться, молчать, делать вид, что нормально. «Не могу» звучало как слабость — а слабость она привыкла прятать так, чтобы никто не догадался, где она лежит. Миссис Харпер поставила перед ней тарелку: тост, яичница, полоска бекона. — Ешь, — коротко сказала она. — Если не будешь есть, начнёшь падать в обморок. А у меня половицы скрипучие, утаить не получится. Рикка послушно отрезала кусок. Жёлток был тёплый, мягкий — и от одного вида у неё подступило к горлу. Она положила вилку и уставилась на тарелку, будто пыталась уговорить желудок вести себя прилично. В этот момент в кухню вошла Линда — медсестра, жившая через стенку. Волосы после душа влажные, сумка через плечо, взгляд быстрый: она всегда смотрела так, будто в голове у неё уже список дел. Линда остановилась, увидев нетронутую тарелку и кружку кофе. — Ты что, заболела? — спросила она без прелюдий. — Нет, — ответила Рикка слишком быстро. — Просто не выспалась. Линда, не садясь, налила себе кофе. — Не выспалась — и поэтому тебя мутит? Сколько дней уже? Рикка сделала вид, что рассматривает крошки на тосте. — Пару. — «Пару» — это когда один раз вырвало и ты забыла, — отрезала Линда. — А у тебя лицо такое, будто ты стоишь на похоронах. Что-то ещё есть? Голова? Температура? Запахи раздражают? Слово «запахи» ударило точнее, чем Рикке хотелось. Она почувствовала, как в плечах собирается напряжение. — Ничего у меня не раздражает, — сказала она резко. Миссис Харпер фыркнула, перевернула бекон. — Кроме всего мира, — буркнула она. Линда внимательно посмотрела на Рикку поверх кружки. В её взгляде не было любопытства — только привычка видеть симптомы там, где другие видят характер. — Ладно, — сказала Линда чуть мягче. — У тебя утром хуже? Рикка помолчала секунду — слишком долго для «нет». — Утром, — призналась она. — Потом отпускает. — И устаёшь быстрее? — Я много работаю. — Мы все много работаем, — спокойно ответила Линда. — Вопрос в том, почему ты выглядишь так, будто работа тебя не просто выматывает, а… как будто тело против. Миссис Харпер поставила на стол тарелку Линде. — Не начинай, — предупредила она. — В этом доме не принято допрашивать людей за завтраком. Линда села, взяла тост, но взгляда с Рикки не убрала. — Я не допрашиваю. Я спрашиваю, потому что ты не моя пациентка, и я не обязана быть вежливой. — Она чуть наклонилась. — Рита, когда у тебя были… ну, дни? Рикка застыла так, будто Линда сказала не слово, а фамилию, которую нельзя произносить. Вилка в руке стала тяжёлой. — Я не веду учёт, — отрезала она. — Плохо, — спокойно сказала Линда. — Особенно если живёшь одна и тебя тошнит по утрам. Миссис Харпер бросила на Линду быстрый взгляд — предупреждающий. — Хватит, — сказала она. Линда не обиделась. — Послушай, — сказала она Рикке почти буднично. — Я не знаю, что у тебя была за жизнь до Бостона, и мне, честно, не очень надо знать. Но есть вещи, которые лучше выяснить раньше, чем позже. Рикка подняла глаза. — Ты о чём? Линда на секунду помедлила, выбирая слова, чтобы не уколоть. — О том, что это может быть беременность. Тишина на кухне стала плотной. Даже сковорода будто зашипела тише. — Глупости, — произнесла Рикка, и голос её прозвучал слишком уверенно. — С чего бы. — С того, что у меня на работе такие «глупости» каждый день, — ровно ответила Линда. — И все начинают со слов: «с чего бы». Миссис Харпер поставила кофейник на стол с таким стуком, будто закрыла тему. — Доедайте, — сказала она. — Линда, на смену не опоздай. Рита, на работу тоже. Рикка поднялась, но пол под ногами вдруг показался мягче, чем обычно. — Я нормально, — бросила она, заметив, как Линда уже тянется поддержать её локоть. — Я видела «нормально», — спокойно ответила Линда. — Посмотри вечером на календарь. Не для меня. Для себя.

***

Днём в лавке у мистера Дойла всё шло по привычному сценарию: колокольчик над дверью, влажные пальто, запах бумаги и пыли, шорох страниц. Рикка любила этот шорох — он был честным. Бумага не задаёт вопросов, бумага просто хранит слова. Но сегодня слова расплывались, будто кто‑то слегка смазал чернила. К полудню её повело от духов у покупательницы — сладких, тяжёлых, с ванильной ноткой. Женщина держала зонт и жаловалась: — У нас на улице такой дождь, будто Бог решил отмыть город от грехов. — Тогда Бостону понадобится ещё один ноябрь, — автоматически ответила Рикка и тут же пожалела: шутка потребовала воздуха, а воздуха не хватало. — Вы шутите, — улыбнулась женщина. — Посоветуйте мне что-нибудь лёгкое. Чтобы не думать. Рикка взяла первую книгу, которая показалась безопасной, и почувствовала, как тошнота поднимается к горлу. — Может, вот это, — сказала она, держась за край прилавка пальцами так крепко, будто он мог удержать её на ногах. Женщина наклонила голову. — Мисс Рита? Вам плохо? — Нет, — быстро ответила Рикка. — Просто душно. — Дышите, — посоветовала женщина с тем видом, будто открыла ей большой секрет, и ушла с книгой. Как только дверь закрылась, мистер Дойл подошёл ближе. Он не смотрел на Рикку слишком прямо — так смотрят люди, которые уважают чужую слабость, если она не превращается в спектакль. — Воды? — спросил он коротко. — Я в порядке, — автоматически ответила Рикка. Мистер Дойл поднял бровь. — У меня глаз на книжные обложки и на людей, которые собираются упасть. Если вы собираетесь упасть, лучше предупреждать заранее. Я не хочу, чтобы у меня в лавке был труп. Клиентов отпугнёт. Рикка выдавила улыбку. — Вы очень заботливый человек, мистер Дойл. — Я очень практичный, — отрезал он и поставил перед ней стакан воды. — Пейте. Она выпила половину. — Вы едите? — спросил он. — Утром… да. — Это не ответ. Рикка вдохнула, подбирая слова. — Иногда еда не идёт. Дойл помолчал. Потом сказал тихо — так, будто не хотел, чтобы сами книги подслушали: — Если это то, о чём я думаю, выясните это быстро. Рикка подняла глаза. — Вы тоже? — спросила она, и в этом прозвучало почти обвинение: не лезьте. Он пожал плечами. — Я видел достаточно женщин, которые приходили сюда с таким лицом. У половины это было переутомление. У второй — ребёнок. А иногда — и то и другое. Рикка хотела сказать: «вы ошибаетесь». Но не вышло. Мистер Дойл, не дожидаясь, продолжил: — Возьмите выходной. Хоть завтра. — Я не могу. — Можете, — спокойно возразил он. — Это лавка, а не фабрика. Если вы здесь рухнете, мне придётся вызывать скорую. А тогда будут вопросы. Я не люблю вопросов. Она вдруг поняла: он говорит не только о сочувствии и не только о выгоде. Он бережёт свой маленький мир от чужого внимания. И в этом они с Риккой были неожиданно похожи. — Спасибо, — сказала она тише. — Не за что, — буркнул он. — И перестаньте делать вид, что вы железная. Железные люди ржавеют внутри. Я видел. Рикка отвернулась к полкам, чтобы он не увидел, как эти слова попали точно.

***

Вечером Рикка долго не включала верхний свет. Настольная лампа вычерчивала тёплый круг на столе, оставляя углы комнаты в тени. Тени были безопаснее — они не требовали решений. Календарь висел над столом: картинка моря и лодка на фоне спокойной воды, как будто кто-то пытался убедить, что мир устроен просто. Рикка отмечала дни маленькими крестиками — чтобы не путаться в сменах и плате за комнату. Она смотрела на календарь, как на улику. Взяла карандаш. Провела линию назад от сегодняшнего дня. Неделя. Две. Три. Месяц. Полтора. Рука дрогнула, карандаш оставил неровную черту. Счёт сошёлся слишком легко. Перед глазами всплыла та ночь в Нью-Йорке: тёплый свет лампы, запах цветов, тяжёлая тишина дома, в котором говорили шёпотом, будто боялись разбудить смерть. Майкл — усталый, злой на себя, и ласковый к ней так, словно она была единственной живой вещью в доме. Рикка закрыла глаза. Внизу хлопнула дверь, кто-то поднялся по лестнице, уронил что-то металлическое. Рикка вздрогнула и почти рассмеялась от абсурда: она боится дверей, но пытается не бояться будущего. Она достала бумажку, на которой Линда нацарапала адрес городской клиники. Положила рядом с календарём — две части одного приговора. — Хорошо, — сказала она вслух, чтобы услышать свой голос. — Завтра.

***

Клиника встретила её так, как и должна встречать городская клиника: очередью, запахом антисептика и усталостью, которая висит в воздухе гуще тумана. Здесь не было мягких ковров и шёпота медсестёр. Здесь говорили чуть громче, чтобы перекричать плач детей и шарканье обуви. Рикка сидела на жёстком стуле и смотрела на свои руки. Ей казалось, что руки выдают её больше всего: слишком аккуратные для фабрики, слишком напряжённые для спокойной жизни. Рядом женщина укачивала младенца и шептала что-то успокаивающее. Через два стула сидела девчонка лет девятнадцати, живот уже был заметен; рядом — женщина постарше, с челюстью, сжатой так, будто она грызла собственную злость. Рикка поймала взгляд той, что постарше. В нём не было прямого осуждения, но было предупреждение: не думай, что тебя пожалеют просто так. — Мисс… Марино? — позвали из‑за двери. Доктор Коллинз оказалась женщиной лет сорока с небольшим: собранные волосы, усталые глаза, голос без мягких подкладок. — Садитесь, — сказала она, листая карточку. — Что беспокоит? Рикка перечислила симптомы коротко, стараясь говорить так, как говорят люди, которым не страшно: тошнота по утрам, слабость, запахи, отсутствие аппетита, головокружение. — Когда началось? — Пару недель. — Рвота по утрам? — Иногда. — Цикл? — спросила доктор прямо. Рикка почувствовала, как внутри всё сжимается. — Нерегулярный, — сказала она. — Последний раз… до переезда. — Дата? Рикка назвала приблизительно. Доктор попросила уточнить, и они вместе прикинули. Каждое слово приближало её к точке, от которой не отвернуться. Осмотр был быстрым и будничным, анализы — такими же. Доктор двигалась сухо, профессионально, будто Рикка была не человеком, а задачей, которую надо решить без лишних эмоций. Когда всё закончилось, Коллинз села за стол, сделала пару записей и подняла глаза. — Мисс Марино, — сказала она ровно. — Вы беременны. По сроку — примерно шесть-семь недель. Слова прозвучали тихо, но Рикке показалось, что в кабинете стало громче, как в момент, когда поезд проходит прямо под окнами. Беременна. Шесть-семь недель. — Это точно? — спросила Рикка, и голос её прозвучал чужим, пустым. — Анализы подтвердят, — ответила доктор. — Но картина ясная. Рикка кивнула, как будто ей сообщили о погоде. Доктор посмотрела на неё внимательнее. — Вы одна? Рикка поняла, что речь не о том, пришла ли она одна в кабинет. — Да, — сказала она. — Здесь — одна. — Замужем? — Нет. Доктор не осудила. Она просто перевела разговор в тот тон, которым привыкли говорить с людьми, когда у них мало денег и мало времени. — Хорошо. Тогда будем говорить честно и практично. И начала перечислять, загибая пальцы: — Первое: вы можете оставить ребёнка и растить его сами. Это тяжело. Вам нужна стабильная работа и жильё. И да, общество любит наказывать женщин за то, что они живые. Второе: существуют дома и приюты для женщин, которым нужно где-то жить и работать, пока они «встают на ноги». Третье: иногда после родов ребёнка отдают в приёмную семью. Некоторые выбирают это сами. Некоторых к этому подталкивают. Рикка подняла глаза. — «Подталкивают»? Доктор выдержала паузу. — Семья. Священник. «Так будет лучше». Иногда — просто страх, — сказала она. — Не надо думать, что кто-то обязательно будет с вами ласков. Будут правильные слова. И много давления. Рикка почувствовала, как внутри поднимается злость — холодная, чистая. — То есть меня можно спрятать, — произнесла она медленно. — Как проблему. Доктор не стала спорить. — Да. Именно так многие и думают. Рикка отвела взгляд на окно. Там был серый двор клиники и мокрый асфальт. И ей вдруг стало ясно: больше всего она боится не бедности и не осуждения. Она боится, что её снова «организуют». — А если я не хочу, чтобы кто-то решал за меня? — спросила она. — Тогда вам придётся решать самой и выдерживать последствия, — ответила доктор. — Я могу помочь медицински. Но я не могу сделать так, чтобы мир стал добрее. Рикка почти улыбнулась. — Мир и не обязан. — Зато вы обязаны быть осторожной, — сухо сказала Коллинз. — Вам нельзя доводить себя до истощения. Вы бледная. И если решите скрывать беременность — это получится только на короткое время. Рикка сжала ручку сумки. — Есть ещё варианты? — спросила она тихо, хотя знала, что спрашивает. Доктор опустила взгляд в бумаги, будто искала там разрешение. — Есть женщины, которые пытаются прервать беременность, — сказала она осторожно. — Но это опасно. И часто незаконно. Я не буду вас направлять туда, где вы можете умереть. В её голосе впервые прозвучала настоящая эмоция — раздражение от того, что эпоха заставляет врача говорить намёками. Рикка сглотнула. — Я не просила направления. — Я знаю, — ответила доктор. — Но я обязана обозначить реальность. Она подвинула к Рикке лист с назначениями. — Анализы. Питание. Витамины. Я хочу увидеть вас через две недели. Рикка взяла лист, бумага шуршала в руках слишком громко. — Доктор… — начала она и остановилась. Коллинз посмотрела терпеливо. — Вы боитесь? — спросила она прямо. Рикка хотела сказать «нет» — из привычки. Но «нет» сегодня прозвучало бы смешно. — Да, — ответила она. — Только раньше я боялась за себя. Сейчас… я не знаю, как бояться правильно. Доктор кивнула один раз. — Правильно бояться — это прийти снова и не исчезнуть, — сказала она. — И ещё: вы не обязаны принять решение сегодня. Но вы обязаны заботиться о себе уже сегодня. Это разные вещи.

***

На улице было холоднее, чем в коридоре клиники. Воздух пах мокрой газетной бумагой и бензином. Рикка остановилась на ступеньках и сжала перила так, будто они могли удержать её от падения в новую реальность. Люди проходили мимо, не глядя. Женщина поправляла одеяло ребёнку. Мужчина ругался на погоду. Подростки смеялись, толкая друг друга плечами. Мир был равнодушен — и от этого становилось страшнее, чем от любого осуждения. Она пошла пешком, хотя могла сесть на трамвай. Ей нужно было идти, чтобы ноги делали хоть что-то понятное, пока голова отказывается. «Шесть-семь недель». Цифра крутилась в голове, как молитва наоборот. Потом в неё вклинилось имя: Майкл. Рикка представила его лицо, когда он узнает. И то, что последует за лицом: решения, люди, охрана, «мы всё устроим». Она знала, как звучит забота, когда в ней прячется власть. И она не была уверена, чего боится больше — что Майкл не захочет этого ребёнка или что захочет. У витрины аптеки она поймала своё отражение: тонкое лицо, тёмные глаза, волосы убраны слишком аккуратно. На вид — обычная молодая женщина, чуть уставшая. Ничего не написано на лбу. И всё же в ней уже было то, что нельзя спрятать навсегда. «Я не отдам», — подумала она внезапно ясно. Мысль пришла не как решение, а как инстинкт. Простое внутреннее «нет» любому, кто попробует сделать из этого ребёнка предмет договорённости. В пансион она вернулась поздно, с замёрзшими пальцами. Миссис Харпер сидела в гостиной у радио и штопала носок. Услышав шаги, она не подняла головы сразу — как будто давала Рикке право начать первой. — Ну? — спросила Харпер ровно. Рикка остановилась в дверях. — Я была у врача. Харпер подняла взгляд. — И? Рикка почувствовала: сейчас она либо говорит правду, либо тащит всё одна. Правда делает уязвимой. Ложь делает одинокой. — Я беременна, — сказала она наконец. Слова прозвучали спокойно, так спокойно, что ей самой стало не по себе: будто произнесла их уже не первый раз. Миссис Харпер не охнула и не перекрестилась. Она просто посмотрела на Рикку чуть дольше обычного и отложила носок. — Понятно, — сказала она. — Вы… вы не злитесь? — вырвалось у Рикки. — Злиться на беременность — всё равно что злиться на дождь, — ответила Харпер. — Вопрос другой: у тебя есть кто-то? Рикка опустила глаза. — Здесь — нет. Харпер вздохнула, и это был взрослый вздох женщины, которая видела слишком много «здесь — нет». — Тогда слушай меня, девочка. Во‑первых, ты ешь. Даже если не хочется. Во‑вторых, ты спишь. В‑третьих, ты не делаешь глупостей из страха. Рикка подняла глаза. — А что вы считаете глупостями? — Исчезнуть, — ответила Харпер. — Думать, что если молчать, то всё рассосётся. И доверять первым добрым рукам, которые предложат «всё устроить». Рикка медленно кивнула: «всё устроить» звучало как угроза именно потому, что она знала, кто умеет «устраивать». Харпер встала, пошла на кухню и вернулась с кружкой тёплой воды — не кофе и не чай. — Выпей. Тёплое легче держать. Рикка взяла кружку обеими руками. Пальцы наконец согрелись. — Я не знаю, что делать, — сказала она тихо. Харпер посмотрела на неё не мягко, но внимательно. — Знаешь. Просто пока не можешь себе позволить знать, — ответила она. — Это пройдёт. Завтра ты будешь знать на один процент больше. — Один процент — это мало. — Зато честно, — отрезала Харпер. — И ещё: на работе скажи, что тебе иногда может быть плохо. Не в подробностях. Просто чтобы тебя не считали ленивой. — Мистер Дойл и так считает, что я слишком упёртая. — Упёртость пригодится, — сказала Харпер. — Только не путай её с гордостью. Гордость не кормит. Рикка кивнула. — Иди спать, — добавила Харпер. — Завтра — книжки, люди и твоя новая правда. Привыкай к ней понемногу.

В комнате Рикка повесила пальто аккуратно, как будто порядок в вещах мог удержать порядок в голове. Села на край кровати, не снимая юбки сразу, и долго смотрела на лист с назначениями. Потом легла, выключила свет и положила ладонь на живот — жест был неловкий и почти бессмысленный. Там ещё ничего нельзя было почувствовать. Но она всё равно положила. Снаружи Бостон шумел дождём и машинами, как всегда. А внутри неё начался другой отсчёт — не по крестикам на календаре, а по неделям, которые теперь имели вес.