Fedele a lui

1952 год, декабрь Бостон Декабрь в Бостоне пришёл не со снегом, а с ледяным ветром, который вырывался из переулков у гавани. Рикка выходила на крыльцо пансиона миссис Харпер, и ей казалось, что город проверяет её на прочность: выдержит ли она этот холод или сломается под весом собственного секрета? Она всё ещё привыкала к имени «Рита Марино». Оно требовало дисциплины — следить за акцентом, не упоминать знакомых мест, не оборачиваться на случайные оклики. Но дисциплина разума была бессильна перед законами тела. К середине дня книги в лавке становились неподъёмными, а запах старой бумаги начинал вызывать глухое раздражение в желудке. Но тяжелее всего была тишина в её голове, которую она пыталась заполнить расчётами: сколько осталось денег, как долго можно скрывать живот, и как выжить в одиночку в мире, который не прощает ошибок. В кухне пансиона пахло вчерашней тушёной капустой и хлоркой. Рикка сидела у окна, глядя, как медсестра Линда быстро допивает свой кофе перед сменой. Линда была женщиной практичной, видевшей слишком много чужих драм, чтобы верить в чудеса. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю, — заметила Линда, поправляя воротник халата. — Все нормально? Рикка прижала ладони к тёплой кружке с чаем, стараясь унять дрожь. — Доктор Коллинз говорит, всё идёт своим чередом. Линда помедлила, глядя на Рикку с той смесью жалости и прагматизма, которая бывает только у медиков в бедных кварталах. — Коллинз — хорошая женщина, но она видит только медицину. А я вижу тебя. Ты молодая, Рита. У тебя вся жизнь впереди. Есть места… приюты святой Марии, например. Там помогают устроить ребёнка в хорошую семью. Никто в твоём родном городе никогда не узнает. Рикка медленно подняла взгляд. Слово «устроить» ударило её сильнее, чем ледяной ветер на улице. — «Устроить»? — переспросила она. — Ты имеешь в виду — отдать его чужим людям? Забыть, что он был? — Я имею в виду — дать ему шанс на нормальную жизнь, — мягко ответила Линда. — Без клейма «бастарда», без нищеты. В Бостоне одинокой матери не прощают. Ты хочешь, чтобы он рос в каморке, пока ты надрываешься в лавке за гроши? Рикка промолчала. Внутри неё поднялась волна протеста, но она была слишком слабой, чтобы оформиться в слова. Она знала, что Линда права. В мире 1952 года она была «проблемой», а её ребёнок — катастрофой. Через два часа она снова была в клинике. Доктор Коллинз, сухая женщина со стальным взглядом, закончила осмотр и начала что-то быстро писать в серой карточке. — Уже девять недель, мисс Марино. Плюс-минус пара дней. Вы выглядите измотанной. Вам нужно больше витаминов и меньше… — она запнулась, — меньше раздумий о том, что нельзя изменить. Рикка сжала пальцы на коленях. Счёт был точным до боли: та самая ночь после похорон, тишина гостиной, запах воска и его руки. Майкл. — Хотите послушать? — вдруг спросила Коллинз. Доктор достала из ящика фетоскоп — длинную металлическую трубку. Она приложила её к животу Рикки и долго перемещала, сосредоточенно хмурясь. Рикка лежала, глядя в трещину на потолке, и думала о приюте, о котором говорила Линда. Чистые пелёнки, чужие лица, новая фамилия… — Вот. Слушайте внимательно. Доктор помогла ей прижать трубку к уху. Сначала был только шум крови, похожий на гул океана. Но потом сквозь него пробился другой звук. Частый, чёткий, отчаянно упрямый. Тук-тук-тук-тук 140 ударов в минуту. Это не был звук «проблемы». Это был звук живого существа, которое работало внутри неё, не зная ничего о грехах Майкла Корлеоне, об Омерте или об убийствах. Это было сердце их ребёнка. И она никому его не отдаст. 1953 год, март Бостон Беременность в Бостоне пахла не детской присыпкой, а мокрой шерстью, дешёвым мылом и чужим неодобрением. К марту ветер стал не таким злым, как зимой, но город всё равно держал её в холодных ладонях: сырость в щелях, грязный снег вдоль бордюров, трамвайный скрип по утрам. Рикка шла на работу медленнее, чем раньше, и это было не про лень — про живот, который наконец перестал быть её секретом и стал её объявлением. В лавке мистера Дойла она больше не тянулась за книгами на верхние полки. Поднималась по лестнице только в крайних случаях, держась за перила, будто это не дерево и железо, а обещание, что она не упадёт. Иногда ей казалось, что она проживает чужую жизнь: жизнь женщины без фамилии, без кольца, без права на слабость. И именно эта жизнь, страшная своей будничностью, забирала больше сил, чем любой разговор в доме Корлеоне. Мистер Дойл не спрашивал лишнего. Он просто однажды переставил табурет за стойкой так, чтобы ей было легче садиться, и начал сам таскать коробки, ворча так, будто делает это только из-за собственного возраста. — Сядьте, — сказал он, когда она в третий раз за утро подняла стопку книг и сразу же пожалела об этом. — Вы не чемпион по переноске энциклопедий. — Я не хочу быть обузой, — ответила Рикка и, сказав это, разозлилась на слово «обуза». Дойл хлопнул ладонью по прилавку, но без злости — как человек, который ставит точку в разговоре. — Обуза — это когда вы не работаете и жалуетесь, — сказал он. — А вы работаете и молчите. Это, по моим меркам, почти добродетель. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла усталой. — Вы потеряете деньги, если я буду медленной, — сказала она. — Я потеряю деньги, если вы свалитесь у входа, — сухо ответил он. — Идите в зал, разложите новинки. И не геройствуйте. В зал как раз вошла пара женщин: аккуратные шляпки, перчатки, одинаковое выражение лица — привычка оценивать всё вокруг. Одна из них посмотрела на живот Рикки слишком быстро, как будто боялась задержать взгляд и тем самым признать, что видит. — Добрый день, — произнесла женщина таким тоном, словно проверяла, способна ли Рикка произнести ответ без ошибок. — Добрый день, мэм, — спокойно сказала Рикка. Женщина вытянула шею, будто принюхиваясь к невидимому скандалу. — Мне нужен роман… без грубостей, — сказала она. — И без… — она не закончила фразу, но взгляд снова упал на живот. Рикка подала ей книгу, не меняясь в лице. — Этот спокойный, — сказала она. — Там люди больше молчат, чем делают глупости. Женщина взяла книгу и, уходя, тихо сказала подруге, думая, что её не слышно: — Теперь берут кого попало. Рикка услышала и не подала виду. Она давно знала, что хуже прямого оскорбления — шёпот, которым тебя переводят в категорию «падших», даже если никто не произносит слово вслух. Когда дверь за ними закрылась, Дойл поднял бровь. — Если вы сейчас расплачитесь, я сделаю вид, что не видел, — сказал он. — Я не расплачусь, — ответила Рикка. — Тогда злитесь, — буркнул он. — Злость бодрит. А бодрость вам сейчас пригодится.

***

В пансионе миссис Харпер изменения случились раньше, чем у Рикки в зеркале. Сначала жильцы начали говорить с ней чуть тише, будто беременность заразна. Потом стали задерживаться в коридоре, когда она выходила из комнаты, и расходиться, как вода — не потому что боятся, а потому что «неудобно». А потом появились слова, сказанные нарочно громко и без адреса. — В приличных домах такие вещи не выставляют напоказ, — заявила как-то соседка снизу, проходя мимо кухни. Миссис Харпер даже не подняла головы от кастрюли. — В приличных домах, миссис Кроуфорд, люди сначала моют руки, а потом трогают чужие судьбы, — сказала она ровно. — У вас с первым хуже. Соседка ушла, хлопнув дверью. Рикка стояла у стола с тарелкой супа и не знала, что сказать. — Не смотри на меня так, — бросила Харпер, не оборачиваясь. — Я не из-за тебя с ней ругаюсь. Я из-за себя. Мне надоело слушать, как люди думают, что их мораль оплачивает аренду. Рикка сглотнула. — Вы не обязаны… — начала она. — Я и не обязана, — перебила Харпер. — Я просто не люблю, когда в моём доме устраивают суд. Она вытерла руки о фартук и посмотрела на Рикку внимательнее. — Тебе тяжело будет здесь дальше. Не мне, а тебе. — Я справлюсь, — сказала Рикка, но это прозвучало как привычка, а не как правда. Харпер кивнула, словно ожидала именно этого. — Справишься, — сказала она. — Только справляться можно по-разному. Можно упрямиться, пока тебя не выдавят. А можно уйти самой, пока ещё есть силы выбирать. Рикка опустила взгляд на суп. Есть хотелось редко, но когда хотелось — она ела жадно, как будто еда могла стать запасом на будущее. — Я подыщу что-то дешевле, — сказала она наконец. Харпер тихо вздохнула, и в этом вздохе было всё: жалость без сантиментов, усталость, и кусочек уважения. — Я знаю одну женщину в Роксбери, — сказала она. — Сдаёт комнату. Дешевле, чем у меня. Дом хуже, соседи шумнее, зато вопросов меньше. Там всем не до морали, там до зарплаты. Рикка кивнула. — Спасибо. Харпер помедлила. — Рита, — сказала она, впервые произнеся её имя мягче обычного. — Ты не обязана мне рассказывать, но я спрошу один раз. Есть кто-то, кто тебе помогает? Рикка ощутила, как внутри напряглось всё тело. «Есть» — это было слишком опасное слово. — Нет, — ответила она. Харпер посмотрела на неё так, будто слышит в этом «нет» не ответ, а стену. — Хорошо, — сказала она. — Тогда ты сама себе помощь. И мне не надо знать больше. Рикка вдруг почти сказала. Почти позволила имени сорваться — просто, по-человечески, как просьбе быть рядом хотя бы в разговоре. «Его зовут…» Она остановилась на вдохе, словно почувствовала запах дыма. Имя было спичкой: произнесёшь — и прошлое загорится. — Я… — сказала она вместо этого. — Я благодарна вам. Харпер махнула рукой, будто отгоняя благодарность, как назойливую муху. — Заплати вовремя за последнюю неделю и не падай в обморок на лестнице, — отрезала она. — Вот моя любимая форма благодарности.

***

Комната в Роксбери была меньше, холоднее и пахла чужими духами, въевшимися в дерево. Хозяйку звали миссис Прайс. Она выглядела лет на сорок пять, говорила быстро, будто каждую фразу нужно успеть сказать до следующего счета за газ. В квартире было шумно: где-то плакал ребёнок, где-то ругались из-за радио, под окном кричали мальчишки. — Кухня общая, — сообщила миссис Прайс, показывая Рикке комнату. — В ванной по очереди. Если не нравится — снимай где-нибудь на Бикон-Хилл. — Мне не нужно, чтобы мне нравилось, — сказала Рикка. — Мне нужно, чтобы было тихо ночью. Прайс окинула её взглядом — живот, пальто, аккуратные руки. — Тихо будет, если соседи не напьются, — усмехнулась она. — Ты одна? — Одна. — Муж есть? Рикка сделала паузу. В паузе всегда звучит правда, даже если слова — ложь. — Нет, — сказала она. Прайс не ахнула, не покрестилась. Только чуть приподняла бровь. — Ну, — коротко сказала она. — У нас тут разные живут. Правила простые: деньги по понедельникам. Шум после десяти — не твой, так чужой, привыкай. И гостей не водить, мне неприятности не нужны. Рикка кивнула. — Неприятности мне тоже не нужны. Когда миссис Прайс ушла, Рикка поставила на подоконник свои немногочисленные вещи: крестик, календарь, маленькую книгу — ту, которую дала ей Кей когда-то, ещё до того как всё стало невозможным. Она смотрела на комнату и думала, что в Нью‑Йорке её бы сочли упавшей на самое дно. Но дно, по крайней мере, не требовало улыбаться. Вечером она легла и впервые почувствовала, что одиночество становится тяжёлым физически. Раньше одиночество было выбором, теперь — условием безопасности. Она положила ладонь на живот и тихо, чтобы не услышали через стену, сказала: — Мы справимся, мы со всем справимся...

***

Первые разы она списывала всё на тревожность. Мужчина в сером пальто стоял у газетного киоска, когда она выходила из трамвая. На следующий день он был у лавки, будто выбирал что-то в витрине. Через неделю — на другом углу, с сигаретой, которую он держал так, как держат не для удовольствия, а для вида. Он не смотрел на неё прямо. И это было самое тревожное: слишком правильное «не смотрит» всегда означает, что человек умеет смотреть иначе. Она начала менять маршрут: выходить на остановку раньше, заходить в бакалейную лавку и выходить через другой вход, задерживаться у витрин. Мужчина появлялся не каждый раз, но достаточно часто, чтобы мысль не уходила. В лавке она однажды спросила Дойла, стараясь звучать не как испуганная девчонка, а как женщина, которой просто любопытно. — Мистер Дойл, — сказала она, раскладывая книги. — У вас бывают… проверяющие? Дойл поднял глаза от реестра. — Налоговая? Редко, — сказал он. — Полиция? Только когда кто-то из студентов крадёт книги и думает, что это романтично. А что? Рикка пожала плечами, как будто речь о мелочи. — Мне показалось, что один человек слишком часто оказывается рядом, — сказала она. Дойл смотрел на неё секунду дольше обычного. — В этом городе, мисс Рита, люди либо оказываются рядом случайно, либо по привычке, — произнёс он. — А привычки всегда чьи-то. Рикка почувствовала, как по спине проходит холод. — Вы хотите сказать… — начала она. — Я хочу сказать: не ходите вечером в одиночку по пустым улицам, — перебил он. — И держите при себе мелочь на трамвай, чтобы не стоять на остановке лишние десять минут. Это всё. Он вернулся к записям, показывая, что разговор закончен. Но его тон был не про безопасность от грабителей. Он был про другое. Про тех, кто приходит не за кошельком. В один из вечеров, когда ноги гудели так, будто внутри вместо костей — свинец, Рикка задержалась у миссис Прайс на кухне. Там было жарко, пахло луковым супом, и хозяйка, как ни странно, выглядела менее колючей, чем обычно. — Ты всё худее, — сказала Прайс, мешая что-то в кастрюле. — Так и родишь один воздух. — Я ем, — соврала Рикка автоматически. Прайс хмыкнула. — Я не спрашиваю, чтобы тебя пристыдить. Я спрашиваю, потому что не хочу, чтобы ты тут на лестнице развалилась. У меня уже один раз такое было — с девчонкой из Челси. Её потом в приют увезли, ребёнка отдали, она на завод пошла. И всё. Она повернулась и посмотрела прямо. — Ты куда собираешься? В приют? Рикка застыла. Вопрос был задан без злобы, но прямотой он бил сильнее, чем шёпот соседок. — Нет, — сказала она. — Тогда тебе кто-то помогает? — уточнила Прайс. — Деньгами. Едой. Хоть чем-то. Рикка почувствовала, как имя снова подступает к горлу. Имя, которое могло бы объяснить всё. И уничтожить всё. Внутри вспыхнула картинка: двери, которые открываются чужими ключами; люди, которые входят без стука; «мы всё устроим», сказанное тоном приказа. — Никто, — сказала она вместо этого. — Я сама. Прайс прищурилась, будто не поверила, но спорить не стала. — Ну сама так сама, — буркнула она. — Только запомни: если ночью станет плохо, стучи в стену. Рикка кивнула, и в этот момент поняла странную вещь: даже эта женщина, грубая и уставшая, готова помочь ей больше, чем помог бы любой «официальный» доброжелатель из правильных мест. Потому что Прайс не пыталась устроить её жизнь. Она просто предлагала кружку воды и стену, в которую можно стучать.

***

Это случилось в пасмурный день, когда небо было низким, а улицы пахли талой грязью. Рикка вышла из лавки чуть раньше — Дойл отправил её домой, увидев, как она побледнела. Она шла медленно, выбирая ровные участки тротуара, и заметила мужчину сразу: тот самый серый плащ, та же манера держаться так, будто он никого не трогает и никто не тронет его. Он стоял у угла, словно ждал трамвай. Когда она поравнялась, он сделал шаг навстречу, не перекрывая дорогу, не приближаясь слишком близко. — Мисс Марино? — спросил он спокойно. Рикка остановилась. Сердце ударило больно и громко, как в пустой комнате. — Кто вы? — спросила она. Мужчина слегка наклонил голову — вежливо, почти по-деловому. — Неважно, — сказал он. — Я передам кое-что. От друзей семьи. Он протянул конверт — обычный, плотный. Без адреса, без имени отправителя. Рикка не взяла сразу. — Я не просила, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. Её пальцы сомкнулись на конверте. Бумага была сухой и тёплой, как будто он держал его в кармане долго. — Передайте, что мне ничего не нужно, — сказала она и сама услышала, насколько это похоже на ложь. Мужчина не улыбнулся, но в его лице появилось что-то почти человеческое — тень понимания. — Внутри не просьба, — сказал он. — Это просто… чтобы у вас был выбор. Он сделал шаг назад, освобождая воздух между ними. — Если кто-то вас спросит, вы меня не видели, — добавил он. — А если я вас снова увижу? — спросила Рикка. Мужчина посмотрел на неё наконец прямо. Взгляд был ровным, без угрозы. — Тогда всё ещё будет лучше, чем если вы меня не увидите, — сказал он. И ушёл: не быстро и не медленно, растворившись в обычном городском движении. Рикка стояла на тротуаре с конвертом в руках и понимала, что колени у неё дрожат. Не от холода — от того, что прошлое подошло к ней вплотную и… не ударило. Она дошла до дома миссис Прайс, поднялась в комнату, закрыла дверь, села на кровать и вскрыла конверт. Внутри были деньги — достаточно, чтобы заплатить за несколько месяцев вперёд, купить нормальную еду и хотя бы раз сходить к врачу без страха, что потом нечем платить за комнату. И записка. Одна полоска бумаги, напечатанная на машинке, без подписи. «Не отвечайте письменно. Если вам понадобится помощь, она есть. Держитесь подальше от приютов и «советчиков». Если нужно будет связаться — используйте номер на обороте, назовите только имя «Рита».» На обороте был телефон. Рикка смотрела на строчки и чувствовала, как внутри всё становится очень ясным. В записке не было ни слова о ребёнке. Ни одного намёка на срок. Ни одной фразы, которая могла бы выдать тайну. Значит, Майкл не знает. И всё же кто-то следит. Кто-то платит. Кто-то держит рядом людей, которые «слишком не смотрят», потому что их работа — смотреть. Она прижала записку к ладони, словно пытаясь почувствовать в бумаге человека, который стоял за ней. Рикка закрыла глаза. С одной стороны — облегчение. Она не одна в этой войне с бытом. С другой — страх: если он уже сейчас держит её под наблюдением, то что будет, когда кто-то другой узнает больше? Она положила деньги обратно в конверт, спрятала его под матрас — не потому что так надёжно, а потому что это было единственное место, которое казалось ей своим. Потом подошла к окну. На улице шёл обычный Бостон: трамвай, люди, серые фасады. Никакой драмы. Никакой музыки. Рикка положила ладонь на живот. — Мы всё равно будем жить по-моему, — сказала она тихо. — Ты не чей-то рычаг. Не чья-то сделка. Её голос прозвучал спокойно, но внутри она уже знала: отныне ей придётся воевать не только с чужими взглядами и бедностью. Ей придётся воевать с самой идеей, что любой мужчина из её прошлого имеет право приближаться к её ребёнку даже через конверт. И всё же она не выбросила записку. Она сложила её аккуратно, как складывают последний патрон: не потому что хочешь стрелять, а потому что хочешь выжить.