Fedele a lui

1953 год, июнь Бостон Схватки начались в ночь, когда город был особенно тихим. Не празднично тихим — просто уставшим. В Роксбери после полуночи глохли голоса, редкие машины проходили по мокрому асфальту, и даже радио у соседей звучало приглушённо, будто и оно понимало: сейчас лучше не лезть в чужую жизнь. Рикка проснулась от боли, которая сначала показалась чужой — как если бы кто-то ударил по боку тупым кулаком и сразу отпустил. Она села на кровати, прижала ладонь к простыне, сделала вдох и, как всегда, попыталась вернуть контроль мыслями. «Ложные. Это ложные», — сказала она себе, не вслух, а внутри, чтобы слова не стали правдой. Она прислушалась к дому. Старая трёхэтажка дышала деревом: где-то щёлкнула батарея, где-то стукнула рама, словно у окна был собственный характер. Снизу, с первого этажа, тянуло вчерашней тушёной капустой и мылом — запахи коммунального выживания, а не домашнего уюта. Рикка считала секунды до следующего удара, как считала когда-то шаги: один, два, три… Через десять минут боль вернулась — уже без сомнений. Волной. От поясницы вверх. Сжала живот так, что у Рикки потемнело в глазах. Она выдохнула сквозь зубы и, когда отпустило, почти с досадой прошептала в пустоту: — Ладно. Поняла. Её пальцы сами потянулись к краю матраса, к месту, где под кроватью обычно стояли туфли. Под столом ждала сумка — пара пелёнок, дешёвая ночная рубашка, мыло, щётка, документы. Конверт с деньгами — без подписи, без объяснений — лежал внизу, под бельём, как тайный амулет. Рикка не думала о том, кто его прислал и почему именно так. Сейчас важно было только одно: он есть. Она встала. Ноги поддались не сразу — тело будто требовало доказательств, что она действительно собирается идти. Рикка натянула платье, поверх — пальто. Не то чтобы на улице был мороз: июнь в Бостоне мог быть душным, влажным, липким. Но пальто было привычкой, бронёй. В коридоре кто-то храпел, где-то на верхнем этаже скрипнули половицы — дом жил своей деревянной жизнью. Рикка шла осторожно, будто боялась разбудить чужое несчастье. На кухне горела маленькая лампочка. И там, за столом, уже сидела миссис Прайс — хозяйка. В халате, с волосами, заколотыми наспех, и с чашкой воды в руках. Не кофе — вода. Как будто она знала: кофе в такую ночь был бы издевательством. Рикка остановилась на пороге, с сумкой в руке. Ей вдруг показалось, что хозяйка сейчас скажет что-нибудь лишнее: «бедняжка», «Господи, помоги», «а где отец». Но миссис Прайс просто подняла на неё глаза — тяжёлые, ясные. — Я слышала, как ты ходишь, — сказала она без вступлений. — Началось? Рикка кивнула. Голосу она не доверяла: казалось, если произнесёт это вслух, то распишется под приговором. — Периодами, — выдавила она. — Не знаю… как часто. Прайс посмотрела на часы на стене, потом на Рикку — не в лицо, а в то, как она держит плечи, как дышит. — Садись. На минуту. Дыши, — сказала она тем тоном, каким говорят не «милой девочке», а человеку, который вот-вот упадёт в магазине и потом будет стыдно обоим. — Первая во сколько? Рикка попыталась вспомнить. Воспоминание потянуло новую волну боли — и она невольно согнулась, упёрлась ладонью в край стола. — Полтора часа… может, два. — Вторая? — Только что… сейчас вот… — Рикка сглотнула, пытаясь не дать дыханию распасться на мелкие клочки. — Мне кажется, чаще. Прайс встала, сунула ей стакан воды. — Пей маленькими глотками. Ты в больницу поедешь. — Я и так… собираюсь, — Рикка подтянула сумку ближе к ногам, будто та могла удержать её на месте. — Одна не поедешь, — отрезала Прайс. Рикка подняла на неё взгляд — настороженный, почти злой, как у человека, которого пытаются взять под руку без разрешения. — Я справлюсь. Прайс фыркнула. — Ты всегда «справишься». А потом тебя отскребают с пола. Она подхватила со стула пальто — быстро, с хозяйской решительностью, словно вопрос уже закрыт. Натянула прямо поверх халата, сунула ноги в обувь без шнурков — так быстро, будто боялась дать Рикке время передумать. — Я доведу тебя до такси, — сказала она. — И там не спорь со мной. У тебя сейчас другой бой. — Миссис Прайс… — Не начинай. Рикка ненавидела, когда её перебивали — и ещё больше ненавидела, что сейчас это было правильно. Следующая схватка пришла в прихожей. Рикка вцепилась в перила лестницы, ногти впились в дерево. Прайс молча подставила плечо — не ласково, просто надёжно. — Через рот, — сказала она ровно. — Как собака летом. Дыши. Вот так. Раз-два. Раз-два. Рикка ненавидела, что это помогает. Ещё больше — что ей сейчас вообще кто-то помогает. У двери Прайс остановилась, обернулась, привычно проверила — выключен ли свет на кухне, закрыт ли кран. Даже в такую ночь она оставалась хозяйкой: не потому что бесчувственная, а потому что так держалась жизнь. — Документы взяла? — спросила она. — Да. — Деньги? Рикка коротко кивнула. — И… — Прайс помедлила, словно подбирала слово без религии и без морали. — И голову держи. Там будут умничать. Ты не давай себя… — она махнула рукой, не договорив. Рикка поняла: «не давай себя сломать». Просто Прайс не любила громких формулировок. На улице воздух был холодный и влажный, пахло мокрым кирпичом и мусорными баками. Где-то далеко прошёл трамвай или автобус — глухо, словно по памяти. Они поймали такси у угла: машина вынырнула из темноты, остановилась с тяжёлым шорохом шин. Водитель опустил стекло. — Куда? — спросил он хрипло, сонно, но без раздражения. Прайс наклонилась вперёд: — В городскую. Аккуратнее, у неё роды. Водитель бросил взгляд в зеркало — быстрый, уважительный. В таких взглядах не было сочувствия; была дисциплина: это — важнее всего остального. — Держитесь, мисс. Рикка села на заднее сиденье, прижав сумку к себе, словно кто-то мог её отнять прямо сейчас. Прайс устроилась рядом. Машина тронулась. Рикка отвернулась к окну. Мокрые витрины, пустые остановки, жёлтые фонари, которые в такой ночи казались грязнее обычного. Она старалась смотреть на огни, чтобы не думать о том, что скоро в ней закончится одна жизнь и начнётся другая. И всё равно думала. «Только не туда», — повторяла она про себя. Не в дом. Не в ту тьму, где даже любовь звучит как приказ. — Часто? — спросила Прайс, глядя не на Рикку, а на её руки: как те стискивают ремешок сумки. — Не знаю… — Рикка сглотнула. — Кажется, каждые семь… восемь минут. Прайс цокнула языком. — Уже почти пора. — Не говорите так, — резко сказала Рикка и тут же пожалела. Прайс не обиделась. Она только чуть повернула голову. — Я говорю так, как есть. Водитель, будто чувствуя, что его разговор тут лишний, молчал и вёл мягко: объезжал лужи, тормозил заранее. Но на светофоре, где они остановились рядом с пустой перекрёстной улицей, он вдруг сказал: — Первый? Рикка не ответила. Прайс ответила за неё: — Первый. — Ну… — водитель кашлянул. — Бывает страшно. Но вы там… слушайте сестёр. Они знают. «Они знают», — эхом отозвалось в Рикке. Её всегда пугали люди, которые «знают» и поэтому считают, что имеют право. Рикка смотрела, как меняется город: дома становятся выше, улицы — шире, и в какой-то момент ей показалось, что она въезжает не в район, а в систему, где её имя — всего лишь запись. Машина остановилась у входа. Прайс расплатилась так быстро, будто боялась лишней минуты. — Сумку держи, — сказала она и помогла Рикке выйти. Рикка ступила на мокрый камень тротуара — и тут же схватка ударила так, что она согнулась. Изнутри будто подтянули верёвку, туго и безжалостно. — Вот так, — Прайс подхватила её под локоть. — Считай. Дыши. Слышишь меня? Считай. — Раз… — Рикка выдохнула. — Два… Она не хотела считать. Она хотела исчезнуть. Но её тело делало своё, и ей оставалось только идти вместе с ним, не против. У входа дежурил санитар — мужчина в тёмной форме, усталый, но быстрый. Прайс крикнула ему, не стесняясь: — Ей рожать. Помогите. Санитар распахнул дверь, и Рикка шагнула в свет. Приёмное отделение пахло хлоркой, горячим металлом и чужим страхом. Свет в коридоре был белым и беспощадным. Люди сидели на скамейках: кто-то держал перевязанную руку, кто-то — ребёнка, кто-то качался, прижимая живот. Где-то кричали — не киношно, а по-настоящему, короткими звуками, от которых у Рикки сжимались зубы. Медсестра за стойкой подняла голову. Лицо у неё было такое, какое бывает у людей, которые видят слишком много боли и поэтому экономят эмоции. — Фамилия? Рикка секунду молчала — ровно столько, сколько требовалось, чтобы чужая кожа легла на язык. — Марино, — сказала она. — Рита Марино. Слова прозвучали привычно — как чужая одежда, к которой привыкаешь, потому что иначе нельзя. — Возраст? Адрес? Рикка назвала адрес — комнату в Роксбери — и в этот момент впервые почувствовала, что в этой ночи её жизнь раскладывают на клетки. — Срок? Воды? Кровь была? — Не знаю… воды, кажется, нет. Боль… регулярно. Медсестра кивнула, вышла из-за стойки и взглядом оценила её походку — как оценивают не «страшно/не страшно», а «успеем/не успеем». — Идёмте. Прайс сделала шаг следом. — Дальше нельзя, — отрезала медсестра. — Родильное. Только пациентка. Прайс посмотрела на Рикку быстро, строго, как перед тем, как отпустить человека в тёмный переулок. — Я тут буду. У входа. Поняла? Рикка кивнула. Хотела сказать «не надо». Не смогла — горло сжалось, будто оно тоже участвовало в схватках. — Спасибо, — выдохнула она вместо этого. Прайс махнула рукой, словно прогоняла благодарность. — Иди уже. Рожай. Дверь захлопнулась, и Рикка осталась одна — с медсестрой и своим дыханием, которое то исчезало, то возвращалось. Её повели по коридору. Двери, таблички, быстрые шаги. На стенах — плакаты, инструкции, что-то о гигиене, о часах посещений. Где-то пахло горячей кашей — неуместно, почти обидно, как будто мир продолжает есть, пока ты разваливаешься изнутри. В предродовой было несколько коек, тонкие занавески, металлические столики. Женщины вокруг стонали: кто-то ругался — грубо, по-настоящему; кто-то молился — шёпотом, упрямо; кто-то лежал тихо — и эта тишина была страшнее крика. — Переодевайтесь, — сказала другая медсестра, протягивая больничную рубашку. — Вещи сюда. Рикка сняла пальто дрожащими руками. Крестик на шее блеснул в холодном свете. Медсестра заметила, но не сказала ни слова — будто у неё в смене были дела важнее Бога. — На койку, — коротко. — Ложитесь на бок. Рикка послушалась. Простыня была жёсткая, накрахмаленная. Ей вдруг захотелось своей — мягкой, домашней, пусть и дешёвой. Но «домашнее» сейчас было роскошью. Медсестра надела перчатки, быстро, уверенно. — Первый ребёнок? — Да. — Муж где? Вот тут тело сжалось не от схватки. — Нет мужа, — коротко сказала Рикка. Медсестра на секунду замерла — будто мысленно поставила галочку. Потом просто отметила что-то на бумаге. — Ладно. Дышим. Пока не тужимся. Доктор подойдёт. Слово «ладно» прозвучало почти спасением. Не потому, что в нём была доброта, а потому что в нём не было морали. Схватки шли по часам. Боль приходила, забирала воздух, уходила, оставляя дрожь. Рикка ловила ритм, считала вдохи — как когда-то считала шаги в коридорах, где любое лишнее движение могло стоить дорого. — Пейте воду, — сказала медсестра Рикке, поднося стакан. — Маленькими глотками. Рикка отпила. Вода была тёплая и отдавала металлом, как вся больница. — Как вас зовут? — вдруг спросила та же медсестра, уже тише. Не из любопытства — из практики: иногда человеку помогает, когда к нему обращаются не как к телу. — Рита, — ответила Рикка. — Рита, слушайте меня. Когда будет боль — не держите её в плечах. Опускайте. Понимаете? Рикка кивнула, хотя не была уверена, что понимает хоть что-то. — Вот так. Хорошо. Медсестра ушла. Рикка осталась, глядя в потолок. На потолке была трещина — тонкая, извилистая, как карта. Рикка поймала себя на том, что держится за неё глазами, будто трещина могла подсказать дорогу. «Я здесь», — повторяла она себе. «Я здесь. Я справлюсь. Я должна». И ещё: «Ты тоже здесь». *** В предродовой время тянулось странно: то обрывалось, то размазывалось. В какой-то момент Рикке показалось, что она здесь уже сутки, хотя прошло меньше часа. Из соседнего ряда донёсся шёпот. Молодая женщина, совсем девчонка, с тёмными волосами, лежала на боку и смотрела в пространство, будто ждала удара. — Это правда… что они могут усыпить? — спросила она, обращаясь ни к кому и ко всем сразу. — Если надо, — ответила старшая женщина на другой койке, голосом «я всё видела». — Но лучше не проси. Потом помнить не будешь. Девчонка судорожно кивнула, будто её это успокоило и испугало одновременно. Рикка молчала. Ей не хотелось ни сна, ни забытья. Она слишком долго жила так, что должна была помнить всё — иначе тебя поймают на несостыковке. Медсестра вернулась, теперь с доктором — мужчиной лет пятидесяти, в очках, с усталым лбом. Он говорил спокойно, даже мягко, но мягкость была профессиональной. — Мисс Марино? — уточнил он, сверяясь с бумагой. — Да, — сказала Рикка. — Посмотрим. Осмотр был короткий, деловой. Рикка держалась, потому что держаться умела. Но внутри всё горело и проваливалось. — Раскрытие идёт, — сказал доктор медсестре. — Переводите, когда начнёт тужить. — Сколько ещё? — неожиданно для себя спросила Рикка. Доктор посмотрел на неё поверх очков. — У всех по-разному. Это было почти честно. И поэтому — почти утешительно.

***

Когда её перевели в родзал, время потеряло форму. Свет ламп был слишком ярким, простыни — слишком белыми, голоса — слишком деловыми. Металл стола блестел так, будто его натирали не ради чистоты, а ради порядка: здесь всё должно было быть под контролем. — Рита, — сказала медсестра, та же самая, что учила «опускать плечи». — Слушайте. Сейчас будет сложно. Но вы справитесь. Слышите? Рикка кивнула. Ей хотелось спросить: «а если нет?» Но этот вопрос был роскошью. — Дышим. Хорошо. Теперь тужьтесь. Да. Ещё. Не кричите — силы тратите. Рикка хотела сказать, что кричать не собирается. Кричат те, кто ждёт, что их услышат. Но боль была честнее привычек. — Ещё, — повторила медсестра. — Давай, милая. Сейчас. «Милая» прозвучало механически, но Рикка всё равно зацепилась за это слово, как за поручень. Не потому, что поверила, а потому, что сейчас любая опора годилась. Ей казалось, что тело больше не её. Что оно работает отдельно, само по себе, как машина, которую завели и уже не остановить. В какой-то момент паника поднялась резко, как волна: «Я не смогу». Рикка попыталась повернуть голову, найти хоть один знакомый взгляд. Но вокруг были только белые халаты и маски. И тогда она подумала о Майкле — не о Доне, не о фамилии, не о доме. О человеке, который однажды сказал ей, что рядом с ней у него получается дышать. Мысль была опасной, но она держала. «Это наш ребёнок», — сказала она себе. — Ещё! — приказала медсестра. Рикка собралась так, как собиралась всегда: молча, яростно, изнутри. Так, как её научила жизнь среди людей, которые уважали только то, что не ломается. — Хорошо, — сказал доктор, и в его голосе впервые прозвучало настоящее внимание. — Вот так. Ещё немного. Ещё — и вдруг всё изменилось. Один короткий момент — и вместо пустоты воздух разрезал крик. Тонкий, злой, живой. — Мальчик, — сказал кто-то буднично, как будто объявил результат анализа. Рикка попыталась поднять голову. Её трясло так, что зубы стучали. — Дайте… — выдохнула она. — Дайте мне его. — Сейчас, — ответила медсестра. — Мы проверим. Она слышала шорох, звяканье металла, короткие реплики. Потом что-то тёплое и тяжёлое положили ей на грудь — на секунду, на две. И время стало другим. Мальчик был мокрый, красноватый, сжатый в комочек, будто сердился на весь мир за то, что его вытолкнули из тишины. Он открыл рот и закричал снова — ближе к её лицу. Рикка вдохнула его запах — странный, новый, ни на что не похожий — и вдруг поняла: вот она, настоящая реальность. Не бумага. Не легенда. Не чужие правила. — Привет, — сказала она хрипло. — Привет… Сантино. Имя вышло само. Не лозунгом и не церемонией — просто как знание. Её накрыло чувство — странное, почти стыдное: она держит часть Майкла. Не метафору — реальность. И одновременно поднялось другое, твёрдое, как камень: «Только не туда». — Унесём, — сказала медсестра. — Сейчас обработаем и принесём. Рикка хотела спорить. Хотела сказать: «не уносите». Но спорить здесь значило быть слабой — а она не имела права быть слабой. — Хорошо, — выдохнула она и закрыла глаза, чтобы не видеть, как его уносят.

***

Позже, когда её перевели в палату, всё снова стало конвейером: измерить, спросить, записать. Больница жила ритмом тележек и шагов. В коридоре кто-то смеялся — нервно, от облегчения. Кто-то ругался на медсестру. Кто-то звал маму. Кто-то — Бога. В палате было четыре койки. На одной спала женщина с серыми прядями, на другой — молодая, с опухшими глазами, смотрела в окно, как будто ожидала, что там кто-то стоит. На третьей — пусто. Рикка легла на четвёртую, ближе к двери: так ей было легче контролировать вход. К ней подошла медсестра с блокнотом — другая, со сжатым ртом и быстрыми руками. — Имя ребёнка? — Сантино, — сказала Рикка. Ручка на секунду замерла. — Фамилия? Вот где язык прилип к нёбу. «Марино» — безопасно, привычно, но слишком прямой след: мать одна, ребёнок с её фамилией — и люди любят цепляться за такие линии. Любая линия может привести обратно. Ей нужна была тень. Но такая тень, в которой можно жить. — Росса, — сказала она наконец. — Сантино Росса. — Отец ребёнка? Рикка посмотрела в потолок. В голове вспыхнуло: «Майкл». И сразу — картинка того, как имя превращается в координату. — Его нет, — сказала она. — Неизвестен? — уточнила медсестра и впервые подняла глаза. Не сочувствие — только желание заполнить клетку. Рикка сглотнула. Ложь была как мокрая ткань на груди: тяжёлая и липкая. — Он погиб, — произнесла она. — На войне. В Корее. Медсестра кивнула так, будто услышала обычную историю этих лет. — Имя отца? Вот здесь любое имя было следом. Даже выдуманное. Но пустота в графе — тоже метка. Рикка слышала в коридорах, как других спрашивали теми же словами, и как некоторые начинали плакать именно на этом вопросе — не от боли, а от того, что бумага заставляет произнести вслух то, что они прятали. — Прочерк, — сказала Рикка тихо. — Пожалуйста. Медсестра помедлила. Потом коротко кивнула. — Хорошо. И вписала пустоту, которая делала ребёнка юридически проще — и морально тяжелее. Когда медсестра ушла, Рикка осталась лежать и слушать больницу: скрип тележек, шаги, далёкие крики из коридора. Это место не было ласковым. Оно было честным в своей усталости: здесь рожали сотнями, и никто не обещал, что будет красиво. Через какое-то время дверь приоткрылась, и в щель просунулся знакомый профиль — миссис Прайс. Её, кажется, пустили на минуту: по лицу было видно, что она кого-то «дожала» на входе. — Ну? — спросила она шёпотом, будто боялась разбудить больницу. — Мальчик, — сказала Рикка. Прайс кивнула. И впервые за всё время её лицо стало мягче — не улыбкой, а чем-то вроде облегчения. — Живой? — Живой. — А ты? Рикка хотела ответить «справлюсь». Но вдруг поняла, что это слово сегодня уже было и оружием, и клеткой. — Пока… да, — сказала она честно. Прайс посмотрела на пустые руки Рикки. — Где он? — Забрали… принесут. — Принесут, — повторила Прайс, будто закрепляла это как факт, который нельзя отнять. — Я у стойки поговорю. Узнаю, когда. — Не надо… Прайс прищурилась. — Ты опять начинаешь. Рикка закрыла глаза. Сил спорить не было. — Хорошо, — выдохнула она. — Спасибо. Она хотела уйти, но на пороге обернулась: — Имя какое? Рикка на секунду замялась. Это было слишком личное. Но Прайс уже видела слишком много в этой ночи, чтобы её можно было держать на расстоянии словами. — Сантино, — сказала Рикка. — Сантино Росса. Прайс кивнула — будто примерила имя на ладонь. — Неплохое. Ладно. Спи, если сможешь. Прайс ушла, закрыв дверь тихо — как умеют закрывать двери люди, которые жили в домах с тонкими стенами.

***

Его принесли позже — уже чистого, завернутого в одеяло с больничным узором. Он спал, сморщив лоб, будто даже во сне пытался понять, куда попал. Рикка взяла его осторожно, будто боялась сломать воздух вокруг него. Руки дрожали — от слабости, от недосыпа, от того, что теперь она отвечает за чужое дыхание. Она посмотрела на его профиль и вдруг увидела Майкла так ясно, что стало больно: линия носа, складка у губ, выражение, будто он уже собирается спорить с судьбой. — Нет, — прошептала она. — Ты не будешь таким, как он. И не будешь таким, как мы. Она не знала, что это значит на практике. Не знала, как растят детей без мужа, без семьи, без «своих людей». Но клятва была простая и потому прочная: не вернуть его в ту темноту. В палату заглянула медсестра — моложе, чем прежние, но с тем же уставшим лицом. Она посмотрела на ребёнка не умилённо, а внимательно — как смотрят на маленькую ответственность. — Кормить пробовали? — спросила она деловито. Рикка покачала головой. — Я… не уверена, что умею. — Научитесь, — сказала медсестра так, будто речь о том, как заваривать чай. — Давайте сюда. Она показала движение — быстро, профессионально, без нежности, но с точностью, которую нельзя не уважать. — Вот так. И не стесняйтесь. Здесь уже все всё видели. Рикка кивнула. Она не стеснялась. Ей было страшно. Когда медсестра ушла, Рикка осталась одна с этим маленьким телом и собственной усталостью. На глаза накатывали слёзы — не от горя, а от масштаба: теперь у её жизни появился смысл, который нельзя отложить «на потом». Она посмотрела на бирку. Сантино Росса. Фамилия была щитом. И шрамом. — Прости, — прошептала Рикка сыну. — Это не про стыд. Это про то, чтобы ты жил. Он, конечно, не ответил. Только вздохнул и сжал пальцы, будто держался за неё. Рикка закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе не думать о том, кто знает, кто следит, кто может прийти. Сейчас в мире существовало только одно: тёплый вес у неё на руках и стук маленького сердца, который она уже никогда не перепутает ни с каким другим.