Fedele a lui

1958 год, ноябрь Бостон Дождь в тот день шёл ровно и упрямо, как будто город пытался смыть с себя чужие следы. Листья в сквере напротив дома превратились в мокрые медные тряпки, прилипшие к асфальту, и от этого сквер выглядел старше, чем был на самом деле. Рикка смотрела в окно, пока Сантино застёгивал пальто. Она ловила себя на том, что считает не минуты до выхода, а паузы между звуками: шаги в подъезде, скрип двери, чей‑то кашель на лестнице, тихое хлопанье зонтов внизу. Эти звуки всегда были. Просто раньше они не имели смысла. А теперь смысл появлялся даже там, где его не должно было быть. Сантино вытащил из стопки книг тонкий томик — школьную книжку с закладкой из серой нитки. — Мам, у меня сегодня чтение, — сказал он и поднял книгу, как доказательство. — Я возьму эту. Рикка мельком глянула на обложку. Не детская сказка. Что‑то про путешествия — та самая книжка, которую оставил Том. Ей до сих пор было неприятно от одного воспоминания о том, как мягко и точно он вошёл в её жизнь, ничего не разрушив руками — но разрушив фактом своего взгляда. — Возьми, — ответила Рикка. — И не спорь с миссис Хэлли. Она любит, когда её слушают. Сантино поднял голову. Его серьёзность в такие моменты казалась не детской, а почти взрослой. — А ты любишь? — спросил он. Рикка натянула ему шапку чуть сильнее, чем нужно. Не грубо, но так, чтобы занять руки и не дать себе сказать лишнее. — Я люблю, когда ты возвращаешься домой целым, — произнесла она. — Всё остальное не так важно. Он не улыбнулся, но кивнул. Выйдя в подъезд, Рикка на мгновение задержалась у двери, слушая. Ничего особенного. Соседка снизу ругалась на протекающую трубу. Кто‑то внизу смеялся. В коридоре пахло мокрой шерстью и дешёвым мылом. Мир делал вид, что он обычный. На улицу они вышли под зонтом. Сквер был пустоват. На углу стоял мужчина с газетой. Рикка уже не пыталась различать лица — слишком много сил уходило бы на детали. Она различала манеру: слишком правильная неподвижность, слишком ровное «не смотрит». Сантино заметил мужчину и сжал её руку крепче. — Опять, — сказал он тихо, не как жалоба, а как наблюдение. — Не оглядывайся, — ответила Рикка. — Я и не оглядываюсь, — отозвался он. — Я запоминаю. Эти слова укололи сильнее, чем дождь. Она хотела, чтобы он жил, как ребёнок, — чтобы запоминал вкус конфеты, а не углы улиц. Но мир, который она ему построила, всё равно оставался миром, где внимательность — это не талант, а броня. По дороге к лавке они прошли мимо трамвайных рельсов. Этот металлический звон вплетался в городскую сырость, будто напоминал: жизнь идёт по своим путям, даже когда внутри всё давно сорвано с креплений. Лавка встретила их запахом бумаги и дерева — почти домашним, если не знать, сколько чужих историй умирает в книгах, так и не будучи прочитанными. Мистер Дойл уже был на месте: сидел за стойкой и держал в руках газету, которую не читал. — Доброе утро, мисс Рита, — буркнул он. — Доброе утро, генерал. Сантино кивнул, не улыбаясь. Прозвище ему нравилось, но он делал вид, что ему всё равно. Рикка сняла пальто, повесила его на крючок, открыла кассу и стала раскладывать утреннюю рутину по полкам — так, как раскладывают мысли, чтобы не думать о главном. День шёл ровно: несколько покупателей, заказ для колледжского профессора, спор со студентом о цене на редкое издание. Всё было настолько обычным, что Рикка почти убедила себя: напряжение последних дней ей почудилось. Почти. Потому что «почудилось» не имеет привычки возвращаться каждым утром в новой форме. К полудню в лавку зашла женщина в серых перчатках. На ней была слишком аккуратная шляпка для такого дождя. Женщина прошла вдоль полок так, будто выбирала открытки, но взгляд её постоянно уходил в угол, где сидел Сантино. Рикка не подняла головы сразу. Она занялась бумажной накладной, будто занятость сама по себе могла отвести взгляд. Но она чувствовала кожей, как чужое внимание касается ребёнка. Женщина ничего не купила. Она задержалась у двери ровно на секунду дольше, чем нужно, и ушла. Дойл наблюдал за этим молча, но когда колокольчик звякнул вслед уходящей, он сказал, не глядя на Рикку: — У вас гости без кошельков. — Может, просто смотрела, — ответила Рикка. — В книжной лавке «просто смотрят» на книги, — буркнул Дойл. — А она смотрела на мальчика. Рикка сделала вид, что не услышала. Она умела делать вид — это было одним из навыков, который спасает жизнь чаще, чем оружие. К вечеру дождь усилился. Половицы скрипели громче, как будто дереву было больно. Сантино сидел в своём углу и листал карту — ту, из подаренной книги. Он водил пальцем по линиям, иногда останавливался и думал, словно решал задачу: где путь заканчивается и кто решает, что это конец. — Пора домой, — сказала Рикка, когда Дойл опустил жалюзи на витрине. — Ещё пять минут, — попросил Сантино. — Две, — ответила Рикка. Дойл пробормотал что‑то про дисциплину и пошёл в подсобку выключать свет. Рикка стала собирать дневную выручку — быстро и аккуратно, как делала всегда. Монеты, купюры, чековая книжка, резинка. Руки привычно делали дело, а голова пыталась не думать о тишине между звуками. Колокольчик над дверью звякнул. Звук был обычный. Но шаги — нет. Человек вошёл не так, как входят покупатели в конце рабочего дня. Он вошёл так, как входят в собственное помещение: без сомнений, без лишнего взгляда на вывеску, без неловкого «извините». На нём было тёмное пальто, шляпа, мокрые капли на лацкане. Он снял перчатку медленно, как будто не хотел оставлять отпечатков — даже на воздухе. Рикка подняла голову. И мир на секунду стал слишком ярким, слишком чётким. Майкл Корлеоне стоял у входа так спокойно, будто это не Бостон, а его кабинет. Не улыбался. Не искал глазами подтверждения. Он просто смотрел — и от этого взгляда у Рикки пересохло во рту, хотя она не была девочкой уже давно. Пять лет она представляла эту встречу в кошмарах. В кошмарах он приходил со звуком выстрела или с грохотом дверей. Реальность была хуже: он пришёл тихо. — Закрыто, — автоматически сказала Рикка голосом продавщицы. Майкл слегка наклонил голову — жест был почти вежливым, если забыть, кто он. — Я знаю, — ответил он. — Мне не нужна книга. Он сделал шаг ближе. Рикка почувствовала, как в груди холодеет — не от страха даже, а от того, что прошлое оказалось не прошлым. Оно оказалось просто паузой, которая закончилась. — Ты… — начала она и остановилась. Она не должна была произносить его имя. Имя в их мире было ключом. А он и так уже стоял на пороге. Майкл посмотрел на неё так, будто прочитал эту мысль. — Я пришёл один, — сказал он тихо. — Не делай из этого сцену. Сантино поднял голову от карты. Его взгляд скользнул по Майклу внимательно, и мальчик замер — как зверёк, который почувствовал хищника, но ещё не понял, что именно его выдало. — Мам? — позвал он, и в голосе было настороженное «что происходит». Майкл повернул голову к ребёнку — медленно, без резкости. Его взгляд стал ещё более сосредоточенным. Рикка шагнула так, чтобы закрыть Сантино собой, хотя понимала абсурд: от таких людей не закрывают телом. Они проходят сквозь тело — законами, людьми, деньгами. — Сонни, — сказала она слишком ровно. — Собирайся. Сантино не двинулся. — Кто это? — спросил он. Рикка открыла рот — и ничего не сказала. Любое слово было плохим: «знакомый» — ложь, «отец» — взрыв. Майкл снял шляпу и держал её в руке, как будто хотел выглядеть менее опасным. Это не работало. — Я знакомый твоей мамы, — сказал он. Сантино смотрел на него секунду, две. В его лице не было детского любопытства — только проверка. — Вы не похожи на знакомого, — произнёс мальчик. Рикка почувствовала, как у неё дрогнули пальцы у кассы. Майкл чуть прищурился, но без злости — скорее с вниманием человека, который услышал точное слово. — А на кого я похож? — спросил он. Сантино пожал плечами. — На того, кто делает, чтобы было по его, — сказал он просто. Майкл на мгновение замолчал. Это молчание было почти признанием. Рикка увидела — на долю секунды — как внутри этого человека шевельнулось что‑то не каменное. Но шевельнулось и исчезло, будто Майкл сам приказал себе: «нет». — Сонни, — резко сказала Рикка. — В подсобку. Сейчас. Сантино перевёл взгляд с Майкла на мать. Упрямство вспыхнуло. — Я не маленький, — сказал он. — Я знаю, — ответила Рикка тише. — Поэтому послушай меня. Сейчас. Сантино встал. Но не ушёл сразу — сделал шаг к стойке, ближе к Рикке, как будто занимал позицию. Потом, не спуская глаз с Майкла, медленно пошёл в сторону подсобки. Мистер Дойл появился из‑за стеллажа и застыл, увидев Майкла. Его лицо стало серым, но голос остался прежним — сухим и недовольным, как у человека, который ненавидит, когда в его мир приходят чужие правила. — Мы закрыты, — сказал он. — И у нас дети. Уходите. Майкл посмотрел на него коротко и оценочно — как оценивают предмет, который может стать препятствием. Дойл выдержал взгляд. Он не был смелым в киношном смысле. Он был упрямым по‑стариковски: «моя лавка — мои стены». — Вы мистер Дойл, — произнёс Майкл. Дойл не ответил. — Я благодарен, что вы… присматривали, — сказал Майкл, сделав паузу перед словом, будто выбирал между «помогали» и «держали». Рикка резко подняла голову. — Ты не будешь благодарить его так, как вы благодарите, — сказала она. — Уходи. Майкл перевёл взгляд на неё. В нём не было гнева. Было то, что Рикка помнила слишком хорошо: контроль, который выглядит как спокойствие. — Нам нужно поговорить, — сказал он. — Нам не о чем говорить, — ответила Рикка. — О сыне? — уточнил Майкл так же ровно. Слово ударило, как мокрый камень. Рикка почувствовала, что воздух в лавке стал тяжелее. Дойл понял сразу. Он посмотрел на Рикку коротко — с тем раздражённым сочувствием, которое у него заменяло нежность. — Я буду в зале, — сказал он. — И если кто-то начнёт ломать мою дверь, я позвоню в полицию. Он произнёс «полицию» так, как будто это слово для Майкла — пустой звук. Но для Дойла это была единственная доступная угроза, и он держался за неё, как за палку в гололёд. Майкл кивнул — как человек, который принял условия, потому что условия ему не мешают. — Спасибо, — сказал он. Рикка повела Майкла в подсобку. Дверь закрылась. Запах картона, клея и пыли ударил в нос — запах старого убежища. Сантино стоял у окна и смотрел во двор, но по его плечам было видно: он слушает каждое слово, как слушают те, кто знает — взрослые скрывают главное. Рикка повернулась к Майклу. — Том рассказал, — сказала она. Майкл не стал отрицать. — Да. — Ты не имел права приезжать, — произнесла Рикка. Голос у неё был ровный только потому, что иначе она сорвалась бы на крик, а крик — это слабость. В их мире крик всегда становился поводом. — Я имел право знать, — ответил Майкл. — Ты узнал. И теперь уходи. Майкл смотрел на неё долго. В этих глазах не было того Майкла, которого она любила после похорон — того, кто тогда ещё мог быть человеком без титула. Здесь был другой: человек, который научился не показывать, что ему больно, потому что боль стала инструментом управления. — Ты скрывала от меня ребёнка пять лет, — сказал он тихо. — Да, — ответила Рикка без колебаний. — Потому что я знала, что будет, если ты узнаешь. — И что будет? — спросил Майкл. Рикка усмехнулась — коротко, без радости. — Ты придёшь и сделаешь всё «правильно», — сказала она. — А потом окажется, что «правильно» — это охрана, фамилия, страх и люди вокруг, которые решают, с кем он может дружить. Она сделала шаг ближе. — Ты не умеешь отпускать. Ты умеешь только забирать. Майкл сжал челюсть, но голос остался ровным. — Я умею защищать. — Ваше «защищать» всегда стоит чьей‑то свободы, — отрезала Рикка. Сантино повернулся от окна. — Мам, — сказал он, — он про меня? Рикка замерла. Сердце ухнуло вниз — она совсем забыла, что отправила Сантино в подсобку. И она не хотела, чтобы он слышал так. Но уже было поздно: тишина, которую она строила пять лет, рушилась не от крика, а от присутствия. Майкл посмотрел на мальчика. На секунду его лицо стало почти человеческим — не мягким, но живым. — Да, — сказал он Сантино. — Про тебя. Сантино подошёл ближе, но держался так, будто готов отступить в любой момент. Он смотрел на Майкла и одновременно на мать — как будто выбирал, на чьей стороне правда. — Вы мой папа? — спросил он прямо. Рикка резко вдохнула. Она хотела остановить этот вопрос, но понимала: он всё равно бы появился. Слишком умный мальчик, слишком внимательные глаза, слишком много недосказанного в её собственном поведении. Майкл молчал секунду — редкая, опасная пауза. Рикка вдруг ясно увидела, что он выбирает не ответ, а форму ответа. — Я твой отец, — сказал Майкл наконец. Сантино не улыбнулся и не заплакал. Он просто смотрел — долго, как смотрят на незнакомую вещь, которую почему-то узнаёшь. — Тогда почему вы не были с нами? — спросил мальчик. Рикка почувствовала, как горло сжимается. Вопрос был детский, а удар — взрослый. Майкл перевёл взгляд на Рикку. Ответ был не для ребёнка. Ответ был для неё. — Потому что я не знал, — сказал Майкл. Сантино нахмурился, явно не принимая объяснение. — Нельзя не знать, — сказал он. — Если это твой ребёнок. Рикка закрыла глаза на секунду. Эта фраза была ножом и справедливостью одновременно. Она не знала, откуда у него это — от её тишины, от его собственной наблюдательности или от чего-то глубже. Майкл медленно присел, чтобы быть с мальчиком на одном уровне. Движение было осторожным, выверенным — как жест дипломата. Но в этом жесте всё равно была власть: он выбирал момент, выбирал дистанцию, выбирал позицию. Даже когда пытался быть «просто человеком», он оставался тем, кто задаёт правила. — Ты прав, — сказал Майкл. — Нельзя. Сантино посмотрел на него ещё внимательнее, будто проверял: не врёт ли этот взрослый так же, как другие взрослые. — Вы опасный, — произнёс он вдруг. Рикка резко открыла глаза. Внутри всё напряглось. Детям нельзя говорить такие вещи таким людям. Взрослые в её прошлом умирали и за меньшее. Майкл не улыбнулся. Он будто признал факт — не гордостью, а знанием. — Иногда, — сказал он. — Тогда зачем вы пришли? — спросил Сантино. Майкл выпрямился медленно. — Потому что ты мой сын, — ответил он. — И я должен был тебя увидеть. Рикка шагнула между ними. — Ты увидел. Теперь уходи, — сказала она. Майкл посмотрел на неё холодно. — Я не приехал просить разрешение, Рикка, — произнёс он тихо. — Я приехал поговорить, как мы будем жить дальше. — Мы? — Рикка почти рассмеялась. — Ты опоздал на пять лет, чтобы говорить «мы». Майкл выдержал удар без выражения. — Ты дала ему другую фамилию, — сказал он. — Ты вычеркнула меня на бумаге. — Я спасла его на бумаге, — резко ответила Рикка. — Бумага — это то, что остаётся, когда люди умирают. И это то, что приводит к дверям тех, кто любит стрелять. Сантино резко повернулся к матери. — Мам, — тихо сказал он, — ты боишься? Рикка почувствовала, как сердце ударило сильнее. Она не хотела, чтобы он слышал это слово. — Не сейчас, — ответила она, слишком быстро. Майкл посмотрел на неё так, будто видел насквозь. И это было хуже, чем угроза. Потому что он действительно видел: она не девочка. Она женщина, которая держала оборону одна, и оборона стала её телом. — Я не заберу его сегодня, — сказал Майкл. Рикка не поверила. Но внутренний «инстинкт» отметил: он произнёс это не как обещание любви, а как элемент сделки. «Сегодня не заберу» — значит, оставляет себе право «завтра». — И не увезу тебя силой, — добавил Майкл. — Очень великодушно, — ответила Рикка. Майкл не отреагировал на сарказм. Он смотрел так, будто сарказм — шум, а ему нужны сигналы. — Я хочу понимать, где вы живёте, кто с вами, — сказал он. — Я хочу обеспечить безопасность. — Ты уже обеспечиваешь, — ответила Рикка. — Я всегда чувствовала чьих‑то людей. Просто делала вид, что не чувствую. Майкл на секунду замер. — Они были не мои, — сказал он. Рикка прищурилась. — Не твои? — повторила она. — И не Тома. Майкл не пояснил. Он не любил объясняться. Но его молчание было ответом: даже в этой истории у него было больше слоёв, чем она понимала, и один из них был чужим. — Значит, ты пришёл не только за нами, — сказала Рикка тише. — Ты пришёл за теми, кто смотрит. Майкл посмотрел на неё внимательно. — Я пришёл за сыном, — сказал он. — А остальное — я уберу. Рикка усмехнулась, но на этот раз без сарказма — скорее с горечью. — Ты «убираешь» так, что потом пахнет железом, — произнесла она. Сантино шагнул ближе к Рикке и взял её за руку. Это было одновременно по‑детски и очень по‑взрослому: как союз. Как «мы вдвоём». — Мам, я хочу домой, — сказал он. Рикка кивнула. — Сейчас, — ответила она и посмотрела на Майкла. — Ты слышал? Мы идём домой. Майкл медленно поднял шляпу с полки и надел её. В этом жесте было что-то окончательное: он не проиграл — он просто отложил ход, как игрок, который знает, что партия длинная. — Я не закончил, — сказал он Рикке. — Я тоже, — ответила она. Он посмотрел на Сантино. — Я вернусь, — сказал Майкл мальчику. Сантино не испугался и не обрадовался. Он просто спросил: — Вы будете приходить, когда захотите? Майкл задержал взгляд на сыне. В этом взгляде не было нежности, но было понимание: ребёнок не принимает туманных формулировок. — Я буду приходить так, чтобы вы были в безопасности, — сказал Майкл. Сантино нахмурился. — Это не ответ, — сказал он. Рикка сжала его руку — чуть‑чуть, чтобы остановить. Но Майкл вдруг едва заметно усмехнулся, как будто в этой прямоте увидел что‑то своё. — Ты прав, — сказал Майкл. — Я буду приходить не «когда захочу». Я буду приходить, когда твоя мама согласится. Рикка посмотрела на него с недоверием. — Не играй, — сказала она. Майкл перевёл взгляд на неё. — Это не игра, — произнёс он. — Это переговоры. Я не хочу войны с тобой, Рикка. — Тогда не начинай её, — ответила она. Он вышел из подсобки первым, как будто оставлял им пространство — и это было подозрительно. В зале Дойл стоял у стойки, скрестив руки, и смотрел на Майкла так, будто тот принёс в лавку грязь, которую нельзя вытереть. — Вы уходите? — спросил Дойл. — Да, — ответил Майкл. Дойл не сдвинулся. — И не вернётесь? Майкл посмотрел на него. — Вернусь, — сказал он честно. Дойл понял, что этот ответ означает: «я решу иначе». И от этого у Дойла на секунду дрогнули губы. — Вы хоть понимаете, что вы делаете? — спросил он тихо, почти с ненавистью. — Вы пришли и сломали им все. Просто вошли. Майкл не поднял голос. — Я пришёл, потому что это мой сын, — сказал он. — Он её сын, — отрезал Дойл. — Пять лет был её. Майкл смотрел на старика долго. И Рикка вдруг увидела: Майкл уважает упрямство. Не как доброту. Как силу. Но уважение у него всегда было холодным. — Я это учту, — сказал Майкл. Дойл не поверил. — Вы ничего не «учитываете». Вы берёте. Майкл на секунду задержался у двери. Посмотрел на Рикку — не как на женщину, а как на проблему, которую нельзя решить одним приказом. — Пять лет тишины — это много, — сказал он тихо. — Но это не навсегда. Рикка ничего не ответила. Колокольчик звякнул, дверь закрылась — и Майкл исчез в дождливом Бостоне так же тихо, как появился. Но исчезновение было обманом: присутствие оставалось. Оно оставалось в воздухе, в запахе мокрой шерсти, в том, как Дойл нервно поправлял газету, в том, как Сантино стоял слишком прямо. Рикка удерживала лицо ещё несколько секунд. Потом почувствовала, как Сантино тянет её за рукав. — Мам, — сказал он, — он правда мой папа? Она наклонилась к нему, прижала к себе, вдохнула запах мокрой шапки и бумаги. — Да, — сказала она. — Но это не значит, что он имеет право решать за нас. Сантино молчал, потом тихо спросил: — А ты боишься его? Рикка закрыла глаза. — Я боюсь не его, — сказала она честно. — Я боюсь того, что приходит вместе с ним. Дойл кашлянул, будто напоминая, что они не одни. — Мисс Рита, — сказал он грубо. — Домой. И сегодня окна не оставляйте открытыми. Даже если душно. Рикка кивнула. Она взяла Сантино за руку, и они вышли под дождь. На улице было темнее, чем должно быть в это время. Дождь делал фонари мутными. Люди проходили мимо, и никто не знал, что для неё город изменился: в нём снова появился человек, от которого не спрячешься ни за одной фамилией. Сантино шёл рядом молча. Потом вдруг сказал: — Он не похож на папу Энни. — Кто? — спросила Рикка автоматически, хотя поняла сразу. — Он, — Сантино не называл имени. — Папа Энни улыбается. Он… тёплый. А этот как дождь. Рикка сжала его руку. — Дождь тоже бывает разный, — сказала она, сама не понимая, зачем объясняет. Сантино поднял на неё глаза. — Этот — холодный, — ответил он. Рикка не нашла слов. Она только шла быстрее, хотя знала: если идти быстрее, ты выдаёшь страх. Но иногда страх выдаёт не скорость — страх выдаёт молчание, которым ты пытаешься его прикрыть. Дома она закрыла задвижку, проверила цепочку, потянула ручку на себя дважды. Сантино снял пальто и пошёл к столу с книгами. Он достал карту, развернул её и вдруг ткнул пальцем в линию. — Мам, — сказал он, — если мы захотим уехать, мы можем? Рикка замерла. — Почему ты спрашиваешь? Он пожал плечами. — Потому что он сказал “пять лет тишины”, — произнёс Сантино, повторяя слова так точно, что у Рикки внутри всё стянулось. — Это звучит как “я всё равно вернусь”. Рикка подошла, села рядом. Она увидела на карте тонкие линии дорог и подумала: дороги выглядят просто, пока за тобой никто не идёт. — Мы можем, — сказала она. — Но не сейчас. Сначала — спокойно. Сначала — думаем. — Ты тоже “делаешь, чтобы было по‑твоему”? — спросил Сантино неожиданно. Рикка посмотрела на него внимательно. — Я делаю так, чтобы ты был жив, — сказала она. Сантино кивнул. И в этот момент он снова стал маленьким — на секунду: просто ребёнком, который верит матери, потому что верить больше некому. Но уже через секунду он снова стал тем, кем его сделала её тишина: внимательным. — Мам, — тихо сказал он, — он опасный… но он как будто… как будто я его знаю. Рикка почувствовала, как по коже прошёл холод. — Это называется «похож», — сказала она. — Люди бывают похожи. Сантино нахмурился. — Нет, — сказал он. — Похож — это когда нос. А я… я понял, как он думает. Я это почувствовал. Рикка отвела взгляд. — Тогда слушай меня, — сказала она. — Если он придёт ещё раз, ты ничего ему не обещаешь. Ничего не говоришь без меня. И никогда не уходишь с ним, даже если он скажет, что «надо». Сантино посмотрел на неё долго. — Ты думаешь, он будет просить? — спросил он. Рикка молчала секунду слишком долго — и этого было достаточно, чтобы Сантино понял ответ. Он аккуратно свернул карту и положил обратно. — Ладно, — сказал он. — Тогда я буду смотреть. Рикка накрыла ладонью его руку. — Не надо смотреть вместо меня, — тихо сказала она. — Ты ребёнок. Сантино не спорил. Но сказал то, от чего у неё внутри всё оборвалось: — Я уже смотрю. Я просто уже не могу перестать. Ночью Рикка лежала и слушала дом. Слушала трубы. Слушала дождь. Слушала тишину между звуками. Она знала: Майкл приехал не «познакомиться». Он приехал поставить точку на карте. И он уже поставил. Самое страшное было не то, что Майкл нашёл её. Самое страшное — что Сантино уже начал понимать, почему он нашёл.