Fedele a lui

1958 год, ноябрь Бостон Ноябрь в Бостоне редко бывает мягким — он не про снег и не про праздник, он про сырость, которая липнет к коже, и про дождь, который идёт так часто, будто у города с небом старый спор. После первого визита Майкл исчез на два дня. Не так, чтобы его не было в городе — Рикка это чувствовала, как чувствуют перемену давления в ушах ещё до грозы. Просто исчезла главная тяжесть: человек, который ломает воздух одним присутствием. А вместо него остались детали: машина, которая стояла чуть дольше обычного у угла; мужчина, который слишком аккуратно складывал газету у киоска; тень у школьного забора, растворяющаяся, как только Рикка поднимала голову. Это был самый тяжёлый вид тишины: тишина ожидания. Она держалась за рутину как за поручень. Днём — лавка, касса, полки, спор со студентом, который снова пытался сбить цену на старое издание, будто бумага виновата в его бедности. Вечером — дом, суп, тёплая батарея, носок на верёвке, маленькая комната Сантино, где пахло карандашами и детским мылом. Ночью — звук шагов в подъезде, и сердце, которое на секунду забывает, что прошло пять лет. Сантино спрашивал меньше, чем хотелось бы нормальному ребёнку, и больше, чем хотелось бы матери. — Мам, — сказал он на третий день, пока она застёгивала ему пальто, — а тот человек вернётся? Рикка не остановилась руками — застёгивала пуговицу до конца, будто пуговица была важнее вопроса. — Не знаю, — ответила она. Сантино наклонил голову. — Ты знаешь, — сказал он спокойно. — Просто не говоришь. Она поймала его взгляд — внимательный, прямой. И вдруг поймала себя на неожиданном стыде: она построила жизнь, чтобы он был ребёнком, но в этой жизни он научился читать её молчание быстрее слов. — Я знаю, что он умеет приходить, — сказала она. — И знаю, что мы умеем жить дальше. Всё. Сантино кивнул. Он не спорил, но добавил, как факт: — Он опасный. Рикка провела ладонью по его шапке — не нежно, а проверяя, закрыты ли уши. — Ты не говоришь так вслух, — сказала она. — Почему? — спросил Сантино. — Потому что опасные люди любят, когда их боятся, — ответила она. — И потому ты не даёшь им удовольствия. Сантино подумал, потом сказал: — Я не боюсь. Я просто… чувствую. Она не спросила «что». Не нужно было. Её сын уже говорил о мире не словами, а ощущениями — так говорили взрослые в её прошлой жизни. В тот же вечер, когда они уже собирались закрывать лавку, колокольчик звякнул после закрытия — коротко, будто кто-то вошёл не спрашивая. Дойл держал руку на жалюзи так, словно мог опустить их ещё ниже и этим остановить судьбу. — Нет, — сказал он в сторону двери, не оборачиваясь. — Мы закрыты. — Я знаю, — ответил голос Майкла. Рикка почувствовала, как по спине проходит холод — ровный, знакомый, как вода в рукавах пальто. Но лицо не изменилось. Она научилась держать лицо ещё до того, как научилась держать ребёнка. Сантино сидел в своём углу, рисовал на обрывке бумаги карту — трамвайные линии, стрелки, кружки. Он поднял голову и тут же выпрямился, как будто в комнате появился учитель. Майкл стоял у входа без шляпы, в тёмном пальто. Волосы влажные от дождя, лицо спокойное — слишком спокойное для человека, который уже один раз разрезал её жизнь на «до» и «после». — Я зайду? — спросил он. Вопрос звучал вежливо. Но Рикка знала: это не просьба. Это проверка, где граница. — Нет, — сказала она. Майкл не удивился. — Тогда я подожду на улице, — произнёс он. — Пока ты не решишь. Дойл хмыкнул, не скрывая презрения. — У нас не очередь в мясной лавке, — буркнул он. — И не ваш дом. Майкл перевёл взгляд на старика, затем снова на Рикку. — Я не собираюсь устраивать сцен, — сказал он. — Я хочу поговорить. Без ребёнка. Сантино, услышав слово «ребёнок», нахмурился. — Я не ребёнок, — сказал он негромко, но отчётливо. Рикка резко повернулась к сыну. Она не повысила голос — и это было страшнее любого крика. — Сонни, — сказала она ровно. — Мы договорились. Ты сейчас идёшь к мистеру Дойлу в подсобку и ждёшь. Это не обсуждается. — Почему? — спросил он. В его тоне было то, что Рикка знала по себе: желание держать ситуацию под контролем. Рикка присела, чтобы быть с ним на одном уровне. Глаза в глаза — так честнее и так опаснее: дети умеют видеть правду в миллиметрах. — Потому что взрослые иногда говорят вещи, которые детям слышать рано, — сказала она. — И потому что мне надо, чтобы ты был в безопасности. Понял? Сантино посмотрел на Майкла, потом на мать. Рикка почувствовала, как внутри всё сжимается — не от страха, а от злости: почему ей приходится растить ребёнка на таких разговорах. Сантино несколько секунд молчал, потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Но я буду рядом. — Ты будешь рядом с мистером Дойлом, — поправила Рикка. Сантино взял свой рисунок, аккуратно сложил и пошёл в подсобку. Он сделал это не как ребёнок, которого прогнали. Он сделал это как человек, который занимает позицию и отступает только потому, что так надо. Дойл проводил его взглядом, затем посмотрел на Рикку так, будто хотел сказать: «вы впустили в жизнь то, что потом не выгонишь». Но вслух сказал другое: — Я тут, — буркнул он. — Спасибо, — ответила Рикка. Она повернулась к Майклу. — Я не пойду с тобой никуда, — сказала она заранее. — Я не звал, — ответил Майкл. — Я хотел предложить другое. Рикка замерла. — Что? Он говорил тихо, почти буднично, будто обсуждал расписание поставок. — Я хочу увидеть, как ты живёшь, — сказал Майкл. — И поговорить там, где ты чувствуешь себя… хозяином положения. Это было странно — и опасно. Майкл редко отдавал кому-то право быть хозяином положения. Даже если называл это «уважением». Рикка взвесила варианты — и все были плохими. Откажет — он будет приходить в лавку снова, будет рядом с ребёнком, и тогда она потеряет контроль. Согласится — впустит его в дом, который был её единственной крепостью. Но крепость без стены — просто комната. — Один раз, — сказала она наконец. — И ты идёшь пешком. Никаких машин под окнами. Никаких людей. Никаких «случайных» знакомых. Ничего. Майкл чуть наклонил голову. — Хорошо, — ответил он. — Один раз. Она не поверила слову «один». Но кивнула, потому что иногда кивок — это не согласие, а временная форма выживания.

***

Они шли по мокрым улицам молча. Рикка держалась чуть впереди — на полшага, чтобы не оказаться плечом к плечу слишком долго. Этот простейший жест — идти рядом — внезапно показался ей интимнее, чем всё, что было между ними раньше: тогда они делили ночь, а сейчас делили обычную улицу и обычный дождь. Майкл не пытался взять её под локоть, не предлагал машину, не делал жестов «я тебя защищу». Он просто шёл рядом, держась чуть в стороне. И это было ещё одной формой контроля: он показывал, что умеет быть незаметным, если захочет. У подъезда Рикка остановилась и прежде чем открыть дверь, посмотрела на него так, словно последний раз проверяла — не оружие, а намерение. — Если ты попытаешься поговорить с Сантино без меня… — начала она. — Я не буду, — перебил Майкл. — Ты уже один раз сказал «я не буду» и всё равно пришёл, — ответила Рикка. Майкл посмотрел на неё долго. — Я не сказал, что не приду, — произнёс он. — Я сказал, что не заберу его тогда. И не забрал. Точность формулировок была его оружием. Он всегда бил не по сердцу — по смыслу. Рикка сжала ключ в ладони и открыла дверь. В подъезде пахло мокрой шерстью и чужими ужинами. На лестнице кто-то оставил газету, она прилипла к ступеньке и выглядела как мёртвая птица. На втором пролёте открылась дверь — высунулась соседка, миссис О’Брайен, женщина с глазами, которые умели одновременно жалеть и сплетничать. — О, Рита, — сказала она, заметив Майкла. — Ваш брат? Рикка не моргнула. — Знакомый, — ответила она. Майкл чуть кивнул — коротко, вежливо, без улыбки. — Я ненадолго, — сказал он. Миссис О’Брайен улыбнулась так, будто это «ненадолго» надо будет обсудить с кем-то вечером. — Ну… конечно, — протянула она. — Вы только осторожнее, у нас на первом этаже лестница скользкая. — Спасибо, — сказал Майкл. Рикка почувствовала злость: Майкл умеет быть любезным с соседкой так же легко, как умеет быть холодным с ней. Любезность у него была инструментом. В квартире пахло супом и чистым бельём. Ничего роскошного: маленький стол, два стула, старая плита, детский стул у окна. Но было то, чего не было в доме на Тахо: живые следы. Карандаш на подоконнике. Книжка с закладкой из нитки. Пятно на скатерти, которое она не смогла отстирать до конца, потому что вечно не хватало времени. Рикка оставила Майкла и ушла с Сонни в его комнату, чтобы уложить его спать. Майкл, в ожидании, остановился в коридоре и осмотрелся так, будто изучал место преступления. В комнате Сонни она поправила одеяло, убрала с края кровати игрушку и приглушила свет. Сонни что-то пробормотал сквозь сон, и Рикка, наклонившись, коротко поцеловала его в лоб. Она постояла ещё секунду, прислушиваясь к ровному дыханию, затем тихо прикрыла дверь — так, чтобы защёлка не щёлкнула слишком громко. Когда она вышла в коридор, Майкл всё так же стоял на месте, внимательный и настороженный, будто ждал её показаний. Рикка не знала, что ей неприятнее: что он видит бедность — или что он видит её жизнь как объект анализа. — Проходи, — сказала она. Майкл снял пальто и повесил его так аккуратно, будто делает это в своём доме. — Он спит? — спросил он. — Да, — ответила Рикка. — И ты не будешь это менять. Майкл кивнул. — Я не хочу будить его. Фраза прозвучала почти мягко — и от этого Рикке стало хуже. С Майклом легче, когда он холодный. Его тепло всегда было с крючком.

***

Кухня была тесной: стол, два стула, плита, окно во двор. Рикка включила маленькую лампу над раковиной, чтобы свет не бил в глаза. Достала кофе — дешёвый, но крепкий — и поставила чайник. Чайник был старый, с вмятиной на боку, но кипятил воду честно, без вопросов. — Ты всё ещё пьёшь кофе? — спросила она автоматически и тут же поняла, как это звучит: будто они опять в другой жизни. — Пью, — ответил Майкл. — Когда нужно не спать. — Тогда тебе всегда нужно, — сказала Рикка. Он не улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на узнавание. Она всё ещё умела попасть туда, где у него было пусто. Пока вода закипала, они молчали. Это было не неловкое молчание чужих. Это было молчание людей, которые слишком много знают друг о друге — и не знают, что теперь с этим делать. Рикка поставила две чашки. Одна — со сколом на ручке. Другая — чуть разная по цвету, купленная на распродаже. Майкл заметил разницу и ничего не сказал. Он замечал всё, но говорил только то, что считал полезным. — Ты остаёшься в Бостоне? — спросила Рикка наконец. Майкл поднял глаза. — Да, — ответил он. — Под предлогом дел с Патриаркой. — И это ложь. — Это объяснение, — поправил он. Рикка коротко усмехнулась. — Для кого? Для Кей? Имя жены упало между ними как тонкая проволока. Майкл не вздрогнул, но взгляд стал ровнее. — Кей знает, что я в разъездах, — сказал он. — Она не задаёт вопросов. — Потому что боится ответов? — тихо спросила Рикка. Майкл сделал глоток. Он пил осторожно — привычка человека, который не расслабляется даже в маленькой кухне, где максимум опасности — нож на разделочной доске. — Потому что ей хватает того, что есть, — ответил он. — Тишины? — уточнила Рикка. Майкл не ответил сразу. И в этой паузе Рикка вдруг увидела: он не хочет говорить о Кей не потому, что уважает её, а потому что разговор о Кей делает его человеком. А он давно научился жить как функция. — У тебя есть другие дети, Майкл? — спросила Рикка, не повышая голос. — Да, — ответил он просто. — Двое. Слова были короткие. Но внутри них был факт, который Рикка ненавидела: Майкл умеет признавать, не испытывая стыда. Он признаёт так, будто ставит галочку в списке. — И почему тогда ты не уезжаешь? — спросила Рикка. — Ты уже всё увидел. Ты знаешь, что он жив. Что я не умерла. Что мы… существуем. Зачем ты остаёшься? Майкл поставил чашку на стол чуть громче, чем нужно. Не раздражение — контроль над раздражением. — Потому что я не могу принять, что у меня есть сын, которого я никогда не держал на руках, — сказал он. Рикка почувствовала в груди колючее: злость, стыд, жалость — всё сразу, как грязная вода, которую подняли со дна. — Ты бы и не держал, — сказала она. — Ты бы передал его няне, охране, врачам, кому угодно, и называл это заботой. Майкл смотрел на неё, не моргая. — Ты думаешь, я не умею держать ребёнка? — спросил он. — Я думаю, ты боишься, что держать — значит любить, — ответила Рикка. На секунду Майкл будто стал прозрачнее — как стекло на морозе. Но это прошло мгновенно. — Я не пришёл сюда обсуждать, умею ли я любить, — сказал он. — А зря, — ответила Рикка. — Потому что это единственное, что имеет значение, если ты хочешь быть рядом с ним. Майкл помолчал, затем сказал тише: — Ты… единственный человек, который знал меня до того, как я стал тем, кем стал. Рикка усмехнулась, но без радости. — Не делай из меня музей, — сказала она. — Я не твоя память о том, кем ты мог быть. — Я не знаю, кем я мог быть, — ответил Майкл. — Но я знаю, кем я стал. — И ты хочешь, чтобы Сантино стал таким же? — спросила она. Майкл медленно покачал головой. — Я хочу, чтобы он стал лучше. Рикка наклонилась вперёд. — Тогда оставь его в покое, — сказала она. — Лучшее, что ты можешь для него сделать, — не входить в его жизнь. Майкл смотрел на неё так, будто она предложила ему отрезать себе руку. — Ты сама веришь в то, что говоришь? — спросил он. Рикка не ответила сразу. Она верила умом — потому что знала цену фамилии Корлеоне. Не верила телом — потому что каждый день видела в лице сына Майкла, а значит, часть её самой всё ещё тянулась к нему, как к опасному огню. — Я верю в то, что ты приносишь с собой, — сказала она наконец. — Людей. Решения. Последствия. Майкл тихо сказал: — Я пришёл один. Рикка резко подняла бровь. — Ты думаешь, «один» — это отсутствие угрозы? — спросила она. — Ты — это угроза. Даже без людей. Он не спорил. Он вдруг спросил другое — совсем не «донское», слишком человеческое: — Ты болела одна? — сказал Майкл. — Ты… рожала одна? Рикка замерла. Внутри поднялось что-то старое, острое, как боль в шраме. — Да, — ответила она. — И знаешь, что самое удивительное? Мы выжили. Майкл оглядел кухню — маленькую, дешёвую, тёплую. В его взгляде мелькнуло не презрение и не жалость. Скорее… ревность. Но не ревность к мужчине. Ревность к жизни, в которой он не участвовал и которую нельзя отобрать, не разрушив. — Я вижу, — сказал он. — И это делает меня… — Каким? — спросила Рикка. — Злым? Виноватым? Ревнивым? Майкл поднял глаза. — Пустым, — сказал он. Слово прозвучало так, будто он впервые сказал правду вслух за много лет. Рикка почувствовала, как злость отступает на шаг. Пустота Майкла была знакомой: она видела её после похорон, только тогда пустота была трещиной, а теперь стала стеной. — Не пытайся заполнить её мной, — сказала она тихо. — Я не выдержу. Не смогу. Майкл медленно протянул руку через стол. Он не коснулся её сразу — остановился в сантиметре, как будто проверяя: она отдёрнет или позволит. Рикка смотрела на его пальцы и понимала, что решается не касание, а граница. Если она отодвинется — выиграет ночь и проиграет что-то глубже. Если позволит — откроет дверь, которую закрывала пять лет. Она не отодвинулась. Майкл коснулся её руки — легко, почти осторожно. И от этого стало опасно: тепло было реальным. Не символическим. Не «жестом». И в этом тепле жила память — как ожог. — Я не пришёл, чтобы забрать тебя, — сказал Майкл тихо. — Я пришёл, потому что не смог уехать. — Это не делает тебя лучше, — ответила Рикка, но голос дрогнул. — Я и не пытаюсь быть лучше, — сказал Майкл. — Я пытаюсь быть… живым. Рикка выдернула руку. Не грубо — решительно, как человек, который отдёргивает ладонь от плиты. — Нет, — сказала она. — Я не учитель. Я мать. И мой сын спит за стеной. Майкл кивнул, будто ожидал именно этого. — Тогда скажи, что ты хочешь, — сказал он. Рикка посмотрела на него и вдруг поняла: он действительно готов слушать. Не потому, что уважает её свободу, а потому что ему нужен канал к сыну, и она единственная дверь. Майкл не умел быть уязвимым просто так. Уязвимость у него тоже работала. — Я хочу, чтобы ты ушёл сегодня, — сказала она. — И не приходил без приглашения. Майкл поднялся. Он сделал это без раздражения — как человек, который принимает условия первого раунда переговоров. — Хорошо, — сказал он. У двери он остановился. — Рикка, — произнёс Майкл, не оборачиваясь. — Я не буду разрушать то, что ты построила. Он сделал паузу, и пауза была честнее слов. — Но я не уйду из жизни своего сына. Рикка стояла в коридоре, не двигаясь. — Тогда ты разрушишь, — сказала она тихо. — Даже если не захочешь. Майкл повернулся и посмотрел на неё ещё раз. В его взгляде был голод — не сексуальный даже, а человеческий: голод по тому, кто видит его настоящим и всё равно не падает на колени. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной, — ответила Рикка. Дверь закрылась. Рикка прислонилась к ней спиной и стояла так несколько секунд, пока не услышала за стеной тихий звук: Сантино повернулся во сне и что-то пробормотал. Она пошла к нему, поправила одеяло, посмотрела на его лицо. Он был её жизнью. И в эту жизнь снова вошёл Майкл — не как воспоминание, а как реальность, которая умеет пить кофе из чашки со сколом и делать вид, что это просто разговор.

***

На следующий вечер он пришёл снова. Рикка не услышала шагов на лестнице — услышала паузу. Ту самую, когда кто-то стоит у двери и решает, стучать или нет. Майкл не стучал, как обычные люди. Он стучал как человек, который даёт шанс, хотя считает, что шанс не обязателен. Два коротких удара. Рикка посмотрела на дверь так, будто дверь могла ответить сама. Потом посмотрела на часы. Потом — на комнату Сантино: свет уже погас, тишина была плотной, как ватное одеяло. Она открыла, не включая верхний свет. Майкл стоял в коридоре подъезда. Пальто, шляпа, мокрые ресницы. В руках — ничего. Ни коробки, ни пакета. Он пришёл пустой — как человек, который понял: подарками тут не возьмёшь. — Я сказала не приходить без приглашения, — произнесла Рикка. — Я знаю, — ответил Майкл. — Я пришёл спросить, можно ли сегодня. — Это и есть твой способ? — спросила она. — Приходить и спрашивать уже здесь? Майкл чуть наклонил голову. — Да, — сказал он. — Потому что если я спрошу по телефону, это оставит след. А я не хочу следов. Рикка почувствовала, как внутри поднимается раздражение: он даже заботу умеет упаковать в аргумент «безопасности». — Один час, — сказала она. — И ты уходишь, когда я скажу. — Хорошо, — ответил Майкл. Он прошёл внутрь — тихо, почти бесшумно. Снял пальто, повесил, как вчера. Как будто уже привык. И эта «привычка» была страшной: привычка — это то, что становится частью дома, даже если ты этого не хочешь. На кухне всё было так же: чайник, чашки, теснота. Рикка поставила воду, не спрашивая про кофе. Он сел, не спрашивая, куда. Они двигались так, будто репетировали роль пары, которой давно уже не были. — Ты встречался с Патриаркой? — спросила Рикка, чтобы говорить о чём-то внешнем. — Да, — ответил Майкл. Рикка усмехнулась. — И как человек? — спросила она. — Удобный? Майкл посмотрел на неё коротко. — Он умеет держать территорию, — сказал он. — И он понимает цену тишины. Рикка не уточнила, откуда Майкл знает такие вещи. Она знала: Майкл знает всё, что ему нужно знать. А когда ему не хватает знаний — он создаёт людей, которые принесут знания на блюдце. — Ты правда думаешь, что можешь сидеть здесь вечерами, — спросила она, — и это не изменит ничего? Майкл смотрел на чашку, пока говорил: — Я не думаю, что это не изменит. Я думаю, что это уже изменилось. — Ты имеешь в виду мой дом? — уточнила Рикка. — Я имею в виду себя, — сказал Майкл. Она подняла глаза. — Не делай из себя героя романа, — сказала Рикка. — Ты здесь не потому, что скучал по мне. — Я здесь потому, что не смог уехать, — повторил Майкл. — Это одно и то же? — спросила она. Майкл долго молчал, потом произнёс: — Я не знаю, как назвать это так, чтобы тебе не захотелось меня ударить. Рикка неожиданно улыбнулась — коротко, почти злобно. — Хорошая попытка, — сказала она. — Ты всё ещё умеешь говорить так, будто тебе можно поверить. — Ты никогда мне не верила полностью, — ответил Майкл. — Потому что у тебя всегда был план, — сказала Рикка. — Даже когда ты говорил о любви. Майкл поднял взгляд. В нём было раздражение — не яркое, а глубокое. — А у тебя не было? — спросил он. — Ты ушла с планом. Ты родила с планом. Ты выстроила это всё с планом. — Да, — ответила Рикка. — Потому что иначе мы бы умерли. Майкл медленно кивнул. Он принял эту правду — не потому что стал мягче, а потому что не мог её опровергнуть. — Скажи мне, — произнёс он тихо, — он похож на меня? Рикка сжала губы. — Он похож на себя, — сказала она. — И на Сонни. И на меня, к сожалению. Майкл опустил взгляд. — Он сказал мне, что я опасный, — произнёс он. Рикка подняла бровь. — Он сказал правду, — ответила она. Майкл не обиделся. — Он не боится, — сказал Майкл. — Это… меня удивило. Рикка устало выдохнула. — Он боится, — сказала она. — Просто он не показывает. Потому что он видел, как я не показываю. Майкл посмотрел на неё так, будто это признание было ударом по нему, но он не позволил себе реакцию. — Ты научила его этому, — сказал он. — Я не учила, — ответила Рикка. — Он просто жил рядом. Тишина повисла на секунду. И в этой тишине Рикка вдруг поняла, что устала воевать каждую фразу. Она хотела простой жизни. Но простая жизнь не приходит, если дверь уже знает имя того, кто за ней стоит. — Ты когда-нибудь жалеешь? — спросила она неожиданно. Майкл посмотрел на неё. — О чём? — О том, что стал таким, — сказала Рикка. — Каменным. Майкл помолчал. — Я не называю это камнем, — сказал он. — Я называю это порядком. — Это одно и то же, — ответила Рикка. Майкл вдруг тихо сказал: — В Тахо всё правильно. А внутри — пустота. Рикка посмотрела на него и почувствовала то, чего боялась: жалость. Жалость — самый опасный мост, потому что по нему легко перейти туда, куда нельзя. — Кей хорошая, — сказала Рикка, будто заставляя себя быть честной. — Да, — ответил Майкл. — Она хорошая. — Тогда почему вы живёте как чужие? — спросила Рикка. Майкл поднял чашку, сделал глоток. — Потому что я не умею быть рядом, не контролируя, — сказал он. — А она не умеет жить, когда её контролируют. — И ты выбрал контроль, — сказала Рикка. — Я выбрал безопасность, — ответил Майкл. Рикка горько усмехнулась. — Ты всегда выбираешь безопасность так, будто это оправдывает всё, — сказала она. Майкл посмотрел на неё, и в его взгляде была усталость. — Я выбрал безопасность, потому что иначе люди умирают, — произнёс он. — Люди умирают и с безопасностью, — ответила Рикка. — Просто по расписанию. Майкл медленно поставил чашку. — Ты не любишь меня, — сказал он. Это прозвучало не как вопрос, а как проверка. Рикка почувствовала, как внутри всё напряглось. — Я люблю своего сына, — сказала она. — И люблю жизнь, которую построила. А тебя… — она замолчала, потому что любое слово дальше было бы правдой, которую нельзя произносить. Майкл не давил. Он просто сказал тихо: — Я любил тебя. Рикка посмотрела на него и вдруг почувствовала, как воспоминание ударяет в грудь: его руки после похорон, его голос, его молчание, которое тогда казалось честным. Она ненавидела это воспоминание за то, что оно всё ещё тёплое. — Ты любил ту, кто была тогда, — сказала Рикка. — А сейчас я другая. — Я вижу, — ответил Майкл. — И это… — он сделал паузу, словно слово не находилось, — уважение. Рикка усмехнулась. — Ты не умеешь уважать без контроля, — сказала она. Майкл не ответил. Он поднялся, подошёл к окну. Во дворе мокрый свет фонаря отражался в лужах. Вдалеке кто-то хлопнул дверью машины. Нормальная жизнь, обычные звуки. Но Майкл стоял так, будто слушал не звуки — расстояния. — Ты думаешь, за домом кто-то наблюдает? — спросил Майкл. Рикка замерла. — Да, — сказала она тихо. — Думаю. Давно. Майкл повернул голову. — Это не мои люди, — произнёс он. Рикка усмехнулась без радости. — Ты уже говорил, — сказала она. — И это не успокаивает. Майкл смотрел в окно ещё секунду, потом сказал: — Завтра я приду позже. — Почему? — спросила Рикка. Майкл не посмотрел на неё. — Потому что кто-то стоял у угла, — сказал он. — И я хочу увидеть, кто. Рикка почувствовала, как холод возвращается. Вот она — опасность, которую приносит Майкл даже тогда, когда пьёт кофе тихо: его мир всегда расширяется, захватывая улицы, людей и углы. — Не делай это здесь, — сказала она резко. — Не рядом с моим домом. Майкл повернулся и посмотрел на неё так, будто она просит невозможного. — Если это не я сделаю, это сделает кто-то другой, — сказал он. — Только без твоего согласия. Рикка молчала. Она ненавидела его правоту, потому что правота у него всегда была ножом. Он ушёл в тот вечер ровно через час. Пообещал — и ушёл. Но Рикка знала: обещания Майкла всегда выполняются так, как выгодно Майклу.