Имбирные мгновения

Что мне дни? Что мне эти минуты — Возьмите себе Или отдайте кому-то. Вечности… Пожалуй, не так уж и много, если есть к нему хотя бы одна дорога. (с)элли на маковом поле — пистолеты и розы

      В двенадцать лет Ник впервые чувствует, как задыхается. Мир превращается в какофонию ярких пятен и звуков, голова опасно накреняется вправо, и мальчик лишь чувствует, как мир уходит из-под ног, и маленькая девчоночья ладошка отпускает его пальцы.       Через несколько мгновений — или минут, или даже часов: в этом месте время течет совершенно по-особенному, мироощущение слишком теряется среди разрозненных мыслей — он открывает глаза в бледной палате. Родительские глаза смотрят обеспокоенно: отец гладит его по голове, а мама тихо плачет в углу рядом с медикаментами. Оказывается, что у него в крови какая-то плохая болезнь, поедающая его изнутри, а у матери — седая прядь среди русых.       В конце концов его отпускают домой вместе с семьей. Папа непривычно тих и серьезен, когда они едут в лифте на первый этаж, мама ежеминутно прячет взгляд.       Взволнованная Диана звонит ему в этот же день перед сном и рассказывает, как он вдруг потерял сознание прямо на уроке физкультуры, во время игры, а она так перепугалась, что даже расплакалась.       Ник тогда смеется и предлагает ей поиграть в слова — так просто, как в самом раннем детстве, еще до школы, на детской площадке с мороженым в рожках и ботинками, полными песка из песочницы, потому что Диана предложила построить замок для муравьев.       Они не спят где-то до десяти вечера, пока родители не отправляют их обоих спать — и Нику почему-то снятся черные крылья летучей мыши за спиной подруги и алый отблеск в глубине радужек.       Кровавый пепел сыпется с ее дрожащих плеч.

* * *

      Второй приступ происходит в день рождения мамы, где-то в четырнадцать лет, и Ник вместе с Дианой спешит поскорее убежать с занятий, чтобы зайти к ней домой и забрать оба подарка — свой он специально оставил у нее, чтобы мать ни за что не отыскала его раньше времени. Это билеты в театр на ее любимую пьесу, что стоили ему около недели подработок на заводе по изготовлению обложек для тетрадей и мозолей на изрезанных станком ладонях.       Диана платит водителю автобуса за проезд, а Ник уже летит на мокрый, шершавый асфальт лицом вверх. Приходит в себя он уже в знакомой палате с бледными серыми стенами и острым запахом медикаментов. Рядом с его больничной койкой стоит светловолосый мужчина с черными крыльями за спиной. Он улыбается ему сочувственно, присаживаясь на край кровати.       — Не повезло тебе, пацан, н-да, — тянет он, оглядывая Ника. Мальчик отодвигается от странного мужчины подальше, вжимаясь в холодную металлическую спинку кровати. — Жить-то осталось всего пару лет.       — Чего вам? — недружелюбно огрызается Ник, опуская взгляд на свои бледные пальцы, лежащие поверх колючего клетчатого пледа.       — Хочу заключить с тобой вполне выгодную сделку: ты отпускаешь этот мир навсегда и уходишь со мной туда, где ты сможешь жить, найти себе какую-нибудь подружку и мм-м… летать.       — В чем подвох? — грубо перебивает светловолосого мужчину мальчик, а тот остро, на грани слышимости смеется — изо рта выглядывают два белоснежных, смертоносно-острых клыка.       — А ты умен, пацан. Дело в том, что вернуться сюда ты не сможешь, ну и останешься навечно в подростковом теле.       Ник не соглашается. У него здесь Диана и родители, одноклассники и восьмой класс, который все-таки надо закончить. Мужчина исчезает, буквально растворяется в облачке кроваво-алого дыма, а на смену ему приходят ужасающие сны каждую ночь.       Они длятся мучительно долго, высасывают из Ника все силы и выглядят, как мраморно-белые люди с черными крыльями за спинами и алыми искрами в глазах. Иногда ему кажется, что он уже стал одним из них.

* * *

      Однажды светловолосый мужчина приходит вновь. Ник тогда лежит на тонкой, твердой, бледно-голубой больничной подушке и хохочет над забавными историями Дианы из школы. Ее лицо слишком бледное в последнее время, губы дрожат все чаще, а волосы слишком быстро тускнеют от недосыпа и нервного стресса. Ник видит — она скрывает истинные эмоции, неусыпную тревогу за него и наигранно-натянуто улыбается. Натянуто настолько, что кажется, будто тонкая линия, в которую сжимаются ее губы, сейчас порвется.       Светловолосый мужчина появляется почти бесшумно, с тихим хлопком, и Диана испуганно замирает со словами, что так и не сорвались с ее губ. Ее глаза чуть стекленеют от испуга, и Ник хмуро смотрит на мужчину, что лишь пугающе усмехается.       — А ты неплохо живешь, пацан, — ухмыляется он, а подростки вскакивают с кровати от его жуткого оскала. — Вон, девчонку себе нашел.       Ник по-змеиному шипит на мужчину, заслоняя собой подругу, чувствуя ее подрагивающую ладонь в своей.       — Итак, ты принял решение? Остаешься здесь и умираешь или живешь тихой-мирной жизнью, забывая этот мир навсегда?       Ник неподвижно стоит и молчит. Их опутывает густая, всепоглощающая, липкая и неприятная тишина, пока ее не разрывает Диана сорванным голосом:       — Что? Ник сможет жить? — это была надежда. Чистая, девственная надежда, горько звучащая в ее голосе.       — Да, если только пойдет вместе со мной. В другой мир.       Диана крепко сжимает теплую, чуть шершавую ладонь друга и произносит заветные слова. Она думает, что так будет проще. Кому — остается загадкой.       Ей чудятся теплый голос матери, сильные руки отца, но иллюзию разрывают пустой взгляд стальных глаз из-под светлой челки, мертвецки-бледная, практически прозрачная кожа и растянутый вязанный свитер. Ник. Ее Ник.       — Он с-согласен, то-только я пойду вместе с ним, — она заикается скорее от злого взгляда друга, нежели от страха перед странным крылатым мужчиной.       — Что ты творишь, — шипит Ник, а Диана поджимает губы. Она — подросток, ей свойственно совершать глупые поступки, а потому, когда перед ее лицом появляется резная дверь из красного дерева, она, не задумываясь, нажимает на холодную ручку и шагает внутрь.       Ник понимает, что в этот момент происходит что-то страшное, неописуемо ужасное, но покорно тянется следом за подругой. Сердце покрывается тонкой корочкой мрака, а боль захватывает разбитые в кровь колени, когда он приземляется на каменный пол.       — Добро пожаловать в Ад, пацан, — Ник готов поклясться, что светловолосый мужчина усмехается в этот момент.

* * *

      Ветер несет с собой многое. Он несет холод или тепло, дожди, ураганы, но главное — он несет знания. Говорят, те, кто умеет слушать ветер, могут знать, что происходит в любой части земного мира — могут слышать разговоры, чувствовать погоду, ощущать ароматы.       Ник, стоя у окна, пытается представить, что мог бы услышать, если бы умел понимать ветер. Возможно, обеденные разговоры родителей или сплетни и смешки бывших подруг Дианы, ругань своих друзей, также бывших — что угодно, но живое, естественное, привычное.       Всю неделю ветер не умолкает ни на минуту, кидая воду, непрерывно льющуюся с неба, в окна замка, и свистит в щелях старой кладки так оглушающе громко, что Ник едва различает шепотки у себя за спиной.       Ему кажется, что он глохнет, задыхается в ярких красках осеннего вечера. На соседнем диване сидит девушка с рыжими волосами и напевает какую-то песню, изредка касаясь пальцами струн старой гитары. Ее зовут Лиссой — прекрасным, огненным именем. Кто-то незлобно подшучивает над ней, а когда она поднимает на обидчика горящий взор синих глаз, то испуганно замолкает.       Юные демоны стараются развлечься в эти мрачные, непогожие дни, разукрасив их громкими шутками и веселыми песнями.       Сам себе Ник напоминает в эти мгновения огромную, нескладную, злобную летучую мышь.       Черную кляксу на разноцветье полотна Кровавого замка.       Все эти демоны приехали сюда на каникулы из какой-то общей Академии, и Ник знает — скоро они исчезнут из его жизни. Также быстро, как Диана, что теперь учится вместе с ними. Ее, кажется, вовсе не волнует, что она больше никогда не увидит родителей — она лишь улыбалась демону, крепко стискивающему ее талию. Он буквально раздирал ее кожу своими ногтями, разъедал зацелованные губы новыми поцелуями и действовал на нее просто разрушительно, когда проводил чуть шершавым языком по оголенной части шеи, оставляя мокрый след.       Ник смотрел на это с отвращением.       — Ты еще не собираешься проходить посвящение в демоны? — рядом с ним присаживается Маркус Ляхтич, мрачный демон с серебристыми волосами, и потягивается, с улыбкой наблюдая за творящимся беспорядком в одной из комнат Кровавого замка.       — Нет, — как всегда отвечает Ник и отворачивается.       Он знает, что если не пройдет это чертово посвящение, то непременно умрет. Как бы печально это не звучало.

* * *

      Головокружение вновь появляется в шестнадцать лет. Ник идет по мрачному коридору замка с огромной стопкой книг, прямиком из библиотеки. Он даже не успевает понять, в какой момент его ведет влево, и вся стопка книг рассыпается листопадом по серому коридорному ковру.       Его самого кто-то подхватывает за талию, спасая от столкновения с твердым полом, и Ник смотрит на комки пыли, собравшиеся в ворсе ковра, не видя ничего. Мир по-прежнему размывается перед глазами, а руки висят безвольными плетьми.       Тот, кто спас его, аккуратно прислоняет безвольное тело к стенке, и Ник отчетливо ощущает острую боль, когда затылок врезается в холодный щербатый камень.       — Нужно быть осторожнее, — шипит бархатный голос с нотками волнения, и спаситель хлещет его по щекам, пытаясь привести в чувство.       От неизвестного пахнет чем-то пряным, горько-сладкой смесью имбиря и меда.       — Увы, я слишком проблемный для этого, — Ник слышит тихий, мягкий смех и наконец ощущает свое тело в полной мере, так что поднимает взгляд на светловолосого демона, уже отошедшего от него на несколько шагов.       Он истерически смеется и выглядит слишком ярко для этого темного коридора и мрачной жизни Ника. Его волосы цвета спелых колосьев, а кожа солнечная — так она искрится и сверкает в полутьме, приятного золотистого оттенка.       Солнечный демон широко ему улыбается, протягивая руку. Ник задумчиво рассматривает его ладонь, такую же золотисто-загорелую, с длинными, тонкими, изящными пальцами и светлыми ногтями-полумесяцами. Он тянет свою ладонь ему в ответ, не особо задумываясь о смысле данного ритуала — подтверждения дружбы и сотрудничества.       — Я Астарт Гвинеций, один из демонов любви и страсти, — он продолжает улыбаться и держать ладонь Ника в своих длинных пальцах еще какое-то время. Ник не может сказать точно — здесь, в этот момент, как и в больнице, время течет необыкновенно по-другому, и ему кажется, что они простояли так целую вечность. Он почему-то не хочет, чтобы эта вечность кончалась.       — А я Ник… Николас Лазарев, пока еще не демон вообще.       Глаза у солнечного демона были темными, синими, и в них клубилась веселая тьма, скорее не пугающая, а притягивающая.       — Значит, ты из другого мира, да? И еще не прошел посвящение? — Астарт смотрит на него с интересом, его взгляд блуждает по бледному лицу Ника, и у него хватает сил только кивнуть.       — Ну и хорошо. Значит, общаться с тобой будет еще интереснее.

* * *

      — Ты ведь скоро умрешь, если не пройдешь посвящение, так? Мне твоя черноволосая подружка рассказала, — Астарт садится рядом с ним в библиотеке так неожиданно, так резко, сметая в кучу листки с рукописными мемуарами какого-то графа, самостоятельно изобретшего множество интересных проклятий. Его острые золотистые локти упираются в стол, а темно-синие глаза внимательно следят за малейшим проявлением эмоций на его лице.       Ник вздрагивает от неожиданности, но тут же берет себя в руки и смотрит на солнечного демона холодно-настороженно.       — Ну и? Пришел меня отговаривать? — ледяной голос разрезает библиотечную тишину.       — На самом деле нет, это только твое решение, — Астарт кладет голову на руки, продолжая внимательно смотреть в глаза Ника. — Просто… не позволь потом себе пожалеть о нем.       Солнечный демон прожигает его своим взглядом, в котором невозможно прочесть мечущиеся эмоции. Ник вдруг подается вперед, благодаря какому-то отчаянному порыву, и смотрит в синие глаза с прожилками стали. Между ними чертовы миллиметры.       — На самом деле я еще даже не принял никакого решения, Гвинеций, — прошептал Ник, буквально обжигая дыханием обветренные, потрескавшиеся губы солнечного демона.       Тот неуловимо подается вперед, с головой бросаясь в этот омут сумасшествия.       Дыхание у Астарта пахнет горько-кисло-сладко — имбирем, медом и лимоном, чей аромат теряется на фоне предыдущих.       — Я непременно рад этой новости, Лазарев, — хрипло, жарко, с усмешкой.

* * *

      Астарт целуется так восхитительно, что у Ника всегда против воли на секунду подкашиваются колени.       Они зажимаются по темным углам, оглушительно шуршат шторами в мрачных коридорах замка, скрываются за книжными стеллажами в библиотеке и закрываются в пустых комнатах.       Ник чувствует, как вспухают и краснеют его тонкие губы, и непрерывно облизывается, зная, что прижимающего его к стене солнечного демона это только забавляет и распаляет, но все равно не имея сил и желания остановиться.       Нику шестнадцать с половиной — самый возраст для любовных ночных похождений и обниманий с девчонками по углам. Самый возраст для того, чтобы с ужасом и восторгом ощущать, как руки вездесущего солнечного демона гладят его под мантией, и сладко закусывать изнутри щеку, как бы случайно подставляясь под ласковые прикосновения.       У Ника вся голова забита Гвинецием. И — предстоящим решением. И Ник не знает, что для него важнее.       Астарт выдергивает полы рубашки у него из брюк и забирается горячими ладонями под черную ткань.       Ему хочется звать солнечного демона по имени, потому что Астарт зовет его Ником, но имя для Ника — это такая граница, которую ни в коем случае не стоит переступать.       И все-таки.       Позвать тихо, протяжно, с придыханием.       «Аста-а-арт…»       Растягивая гласные, как золотистую карамель, и запрокидывая голову.       Астарт опускается на колени, звякает пряжкой его брючного ремня, и буквально спустя пару секунд Ник захлебывается стоном. Потому что сосет Гвинеций, как целуется — так, что ноги подкашиваются. Горячо дышит, вылизывает яички, проникает в отверстие уретры кончиком языка, раздразнивая и заставляя дергаться, и явно получает от всего происходящего подлинное удовольствие.       Ник сглатывает вязкую слюну и откидывает голову на стену, ощутимо ударяясь затылком о шершавую каменную кладку, как в их первую встречу, — безуспешно стараясь привести себя в чувство и не преуспевая в этом.       Ник подается навстречу принимающему его рту и сладко всхлипывает, до конца не веря в то, что воспроизводимые звуки принадлежат ему. Потому что никогда раньше он так не звучал.       Никто не заставлял его так звучать.       У Астарта юркий шершавый язык, встрепанные волосы, лихорадочно сверкающие глаза и блестящий от пота лоб. Он горячий, ласковый, упрямый и наглый. И с ним тепло.       Его объятья пахнут имбирем и счастьем — воистину прекрасный аромат, Ник разлил бы его по флакончикам и сохранил в своей памяти навечно.       Он протяжно и громко стонет, вцепляясь длинными пальцами в золотистые вихры стоящего перед ним на коленях солнечного демона, и чувствует, как горячие улыбающиеся губы плотно обхватывают головку его члена.       — Аста-а-арт…

* * *

      Ник знает, что эта дорога — в один конец. Ему почти семнадцать, у него слишком бледная кожа и синие, как глаза солнечного демона, вены сквозь нее. Он чувствует себя голым скелетом, чьи кости оглушительно гремят от каждого движения и болят, стоит к ним прикоснуться.       Диана приходит к нему практически каждый вечер, позабыв своего извечного кавалера, зажимавшего ее в каждом углу, она молча умоляет его своим горьким взглядом.       — Нет, — каждый раз твердо отвечает он и, хромая, идет в библиотеку, прочесть что-нибудь легкое по возможности.       Астарт теперь боится к нему прикасаться, словно Ник может сломаться при любом неосторожном движении, как хрупкая фарфоровая кукла.       И Нику это не нравится. Совсем.       Он вновь спешит в мрачную библиотеку по мрачным коридорам и резко останавливается, когда видит своего солнечного демона в объятиях бутылки чего-то явно алкогольного. Его мантия встрепана, спиной он подпирает стенку.       — Астарт…       Демон смотрит на него пристально. Его мутный от алкоголя взгляд — чистый холод, горечь полыни и дурман маков. От него Нику становится нестерпимо больно, как когда он шагал следом за Дианой в этот неведомый ему ранее мир. Преисподнюю. Ад.       — Уходи, Ник, — хрипло произносит Гвинеций. — Просто убирайся и… живи, живи, черт возьми, — рычит демон, стискивая бутылку в руках так сильно, что она разлетается осколками.       И Ник уходит. Он бежит, очертя голову, так быстро, как только может. Ему страшно видеть Астарта таким — разбитым, сломленным, искалеченным. Словно это он немножко умирает ежесекундно, а не Лазарев.       Запах имбиря, смешанный с виски, еще долго преследует его по ночам.

* * *

      Диана в изящном алом кружевном платье смотрится просто потрясающе, роскошно. Счастливая улыбка озаряет ее лицо. Открытая спина платья позволяет огромным кожистым крыльям раскинуться в спокойствии.       — Ди, а ты не говорила, что вы с Николасом встречаетесь, — шепчет Лисса с улыбкой. Ник знает, что демоны вечны, он даже не удивится, если Фрезер точно также будет стоять и сплетничать с дочерью огневолосой демонессы.       — А Николас сам мне об этом не говорил, — недовольно, громко произносит подруга детства, складывая руки на груди.       Она выглядит такой прекрасной, родной, но горькой, что сердце Ника затапливает нежность к этой верной, сильной девчонке, уведшей его во тьму во имя спасения.       Уже неделю у Ника не кружится голова, не идет кровь из носа, не болят кости — кроме, разве что, позвоночника — кто же знает, насколько больно терпеть, когда у тебя растут крылья?       Вот уже неделю Ник — демон, более сильный, с алым отблеском в глазах и сахарно-белыми волосами.       Вот уже неделю Ник ничего не слышит об Астарте. Лисса говорит, что он уехал в Пандемониум — столицу Преисподней, чтобы продолжить ювелирное дело отца.       Ник же думает, что он просто трусливо сбежал, и оттого злость комком застревает в иссушенном горле, вырываясь наружу хриплым истерическим смехом.       Диана обнимает его за талию и шепчет куда-то в шею слова благодарности о том, что он согласился. Стал демоном.       Он ловит ее теплое дыхание кончиками пальцев, зарывается в иссиня-черные волосы и оглушающе горько целует.       Такая привычная, такая… Диана. Его Диана.

* * *

      — Извините, не могли бы вы посоветовать кольца для помолвки?       Ник чувствует знакомый, терпкий запах имбиря и замирает. Ему двадцать три — должно было бы исполнится, останься он человеком. Теперь ему нисколько — перед ним открыта вечность.       Он выглядит все тем же глупым подростком, но взгляд его больше не излучает доверчивость и наивность. Слишком много времени прошло для этого.       — Да, конечно, — чуть дрогнувшим голосом произносит демон, отрываясь от протирания специальным раствором серебряного медальона. Его золотистые, цвета спелых колосьев, волосы сплетены в хвост и закреплены кожаным жгутом. Радужки его глаз стали еще темнее, практически обсидианово-черными. — На третьей от входа витрине выложены образцы.       Астарт, его солнечный демон, замолкает и лишь смотрит на Ника нечитаемым взглядом.       — Значит, ювелирных дел мастер? — холодно произносит Ник.       — Значит, принял правильное решение? — парирует Гвинеций, отражая его ледяной взгляд.       А Ник вдруг сутулится, как-то сжимается и устало, потерянно смотрит на того, кто изменил его чертов мрачный мир своей яркостью, четкостью.       — Ну и? — тихо интересуется он помертвевшими губами.       — Помолвка с Фрезер, да? Что ж, удачи в личной жизни, — вдруг шипит Астарт. — Предлагаю вам чудесный набор серебряных колец с изумрудами.       — Вообще-то нет. Не с Фрезер и не обычная помолвка, Астарт, — произносит Ник. — Магическая и желательно с тобой.       Они оба знают, что значат магические помолвки — они связывают влюбленных навечно, лишая возможности разлюбить, уйти, предать. Это как приворот, только значительно сильнее и завязанный на искренней любви. Такая помолвка дает возможность прочувствовать этот любовный хаос каждой клеточкой тела: крошащееся о ребра сердце, покалывание в кончиках пальцев, застывший мир вокруг и сладко-горькую боль.       — Я не позволю тебе сбежать вновь, — произносит Ник, ощущая имбирное дыхание на своих губах.       Наконец Астарт не выдерживает его пристальный взгляд и сдается.       Губы у Николаса по-прежнему лихорадочно горячие и покусанные, а сам он удивительно податливый и покорный.       Наконец-то, господи, наконец-то, думает он, когда солнечный демон перегибается через кассовую стойку и зарывается в его волосы длинными пальцами. Губы у Ника чуть заметно дрожащие, словно он силится сказать что-то и не может, и блестящие от слюны, а глаза — темные и затягивающие.       Лучше ли горькие поцелуи Дианы Фрезер и вечная, одинокая жизнь в теле юного мальчишки, чем имбирный аромат объятий Астарта?       Нет, определенно нет. Теперь Ник понимает это с точностью.