Бог Второго Шанса

Когда Уилсон открыл глаза, он не сразу осознал происходящее вокруг. Он был в помещении. В помещении. Сколько прошло времени? Сколько дней, месяцев, недель? Стены. Настоящие стены, не низенькие разваливающиеся груды камней. Крыша над головой и ох, слава Эдисону, настоящие электрические лампы на потолке. Это был просто один из тех кошмаров, где ты просыпаешься у себя в голове снова и снова, худший кошмар, но… Пришло какое-то некомфортное осознание, резкое как щелчок. Строгость комнаты, казенная атмосфера. Значит, он был не дома. Но он был в помещении. В…каком-то помещении. Больница? Да, конечно. Произошел несчастный случай. Уилсон тихо засмеялся, думая о собственной неосторожности в обращении с химикатами. О чем он думал? Должно быть, он обжегся, или даже устроил небольшой пожар. Еще щелчок. Боль. Боль в левом боку, такая же, как и во сне. Но сны были странными штуками, не правда ли? Они так легко поддавались влиянию реальности. У него, должно быть, был очень сильный жар, что он себе такое представил, превратил свои ранения в… Щелк. Его глаз все еще не видел. Ранения. Простые раны, их можно было легко вылечить. Взрыв. Должно быть произошел взрыв. Щелк. Он не мог пошевелиться. Не только его сломанная нога. Уилсон пытался потрогать свое лицо с момента пробуждения, бессознательно пробуя потереть глаза, и только сейчас он понял, почему ему это не удавалось. Кандалы с подкладкой сжимали его запястья, и, когда осознание заставило его инстинктивно двинуть ногами, они сжали также его лодыжки. Они не хотели, чтобы он двигался. Конечно же, нет. Какой уважающий себя врач позволит пациенту сильнее пораниться с такими-то кошмарами? Его отпустят. Скоро кто-нибудь придет, и его отпустят, принесут ему лекарства, еду… Щелк. Щелк. Щелк. Запах сигаретного дыма развеял остатки отчаянных надежд Уилсона, и, ухмыляясь, к нему приблизился Максвелл. Это был вовсе не ангел в белом плаще со светлым нимбом, а темный демагог. Уилсон заплакал, его слепой глаз зажгло от слез. — Эй, приятель, что случилось? — Максвелл взял лицо Уилсона в руку в перчатке, разворачивая туда-сюда. — Больно? Давай же, будь мужчиной. — Отпустите меня, — Это должно было прозвучать как уверенная команда, однако изо рта Уилсона едва вырвался только шепот. Его сухое горло болело, раненое каблуком Максвелла. — Язык проглотил? — Отпустите меня. Боже, пожалуйста, отпустите меня, — Уилсон подался вперед и попытался закричать, от чего вспышка агонии поразила его плечо. Максвелл положил руку на его вздымавшуюся грудь и толкнул назад, пока тот ловил ртом воздух. — Я бы этого не делал, дружище. Похоже, ты взял на себя слишком много. Не бойся, старина Максвелл все тут поправит. Он отстранился от Уилсона, ушел куда-то из виду. Тот отчаянно вытянул шею, но большая часть комнаты была в непроглядной тьме. Он услышал зловещее лязганье металла и испуганно попытался открыть глаз, почувствовав только неприятное напряжение и различив вспышку света. Уилсону хватило времени подумать об этом, перед тем как его мысли заполнил звук клацанья ножниц. — Посмотрим-ка, что тут у нас. Если Максвелл и мог слышать приглушенные мольбы, он их проигнорировал. Несмотря на то, что одежда Уилсона была изорвана, она была его последней связью с цивилизацией. Когда темнота достигала своего апогея, одежда напоминала ему о лучших временах, позволяла ему сосредоточиться, не сойти с ума, и теперь она превращалась в окровавленные лохмотья, разбросанные вокруг его тела. И то, что оказалось под ней…до этого момента он и не осознавал, насколько все было плохо. Возможно, он заставлял себя не думать, как глубоки были следы от когтей и укусов. Он не мог видеть слишком много и сфокусировался на глубокой ране на собственной груди. И, будто бы наблюдая за ним, конечно же, он наблюдал за ним, Максвелл пихнул пальцы в порез. Уилсон знал, что Максвелл мог чувствовать крики, заставляющие его грудь сокращаться, даже если ему не удавалось выдавить из себя ни звука. Тот усмехнулся, наблюдая, как Уилсон безуспешно пытается уйти от омерзительного ощущения холодной кожи в своей плоти, и смиловался, только когда тот впал в предобморочное состояние. Такого не могло случиться, он не мог проявить это милосердие. Они же развлекались. — Щенки здорово тебя потрепали, не так ли, парень? В особенности здесь. Нет, не пытайся. Я уже два раза вправлял тебе плечо, еще один, и я оставлю его так. Не думаю, что тебе это понравится, приятель. Вывих. Это уже случилось один раз, но опять же, не в этом мире. Ему стоило этого ожидать, врач говорил ему, что это произойдет снова…врач, ох, он бы столько отдал за настоящего врача. Он был тяжело ранен, холоден, это было слишком. Но когда Максвелл стянул с него тонкое шерстяное одеяло и начал разрезать пояс его штанов, нет, вот это было слишком. — Перестань дергаться, приятель, или я отрежу что-то, что тебе нужно. Мы же оба мужчины, не так ли? Там нет ничего такого, что я не видел, — Он усмехнулся, снимая последнее из чужой одежды, и румянец расползся по лицу Уилсона вниз к плечам. — Или просто почти ничего нет. Ну же, не будь таким, парень, уверен, кого-нибудь устроил бы и такой размер. Шучу, шучу… Уилсон отвернулся, плотно закрывая здоровый глаз, будто пытаясь спрятаться от унижения. Он почувствовал, как Максвелл легко сдавливает его сломанную ногу перед тем, как отстраниться, и на одну головокружительную, ужасную секунду, он был уверен, что это конец. Его оставят здесь так - голого, дрожащего и раненого. Затем он снова услышал клацанье металла, и, открыв глаза, увидел, как Максвелл продевает нить в иглу. Тогда он понял, что первое было бы предпочтительней. — Ты медленно соображаешь, не так ли? Каждый раз, пытаясь говорить, ты теряешь голос немного больше, — Максвелл положил иглу. — Я не против, чтобы ты совсем заткнулся, но он может тебе еще понадобиться, — Он приподнял лицо Уилсона за подбородок, и тот почувствовал рвотный позыв от запаха собственной крови на чужих перчатках. — Видишь ли, я человек благоразумный. У меня есть сердце. Думаешь, я стал бы вправлять кость совсем без наркоза? Сердце Уилсона затрепетало от мысли об анестетике. Он взволнованно посмотрел на Максвелла, пытаясь прочесть в его глазах обман. — У меня есть веселящий газ. Хранил на черный день. Хочешь? Он еле-еле кивнул. — Конечно же, хочешь. Вопрос в том… — Максвелл лениво трогал его плечо, — …Как сильно? Уилсон закрыл глаза. — Без шуток, приятель. Можно же проявить хоть немного благодарности. Разве я не могу попросить об услуге? — Он сжал плечо Уилсона. — Я хочу, чтобы ты просил. Уилсон замотал головой, но Максвелл сжал сильнее, и тот закивал, без мыслей. Да-да, он позволит себе немного отвратительной слабости, только бы это закончилось. — Отлично. Посмотрим… давай не будем ничего усложнять. Просто повторяй за мной как можно громче, понял? Уилсон молча кивнул. — «Максвелл»…нет, «Мистер Максвелл»… начинай, парень… Уилсон сглотнул, в горле пересохло. — М…Мистер Максвелл… — Громче, приятель, я тебя почти не слышу. «Мистер Максвелл, пожалуйста, дайте мне то, чего я не заслуживаю…» — … пожалуйста, дайте мне… то, чего я не заслуживаю… — «…ибо, несмотря на то, что я отвратительная грязная свинья…» — И-ибо, несмотря на… несмотря на то, что я… отвратительная грязная свинья… — Слишком тихо. Еще раз. И смотри мне в глаза, когда разговариваешь, не стесняйся, давай. Уилсон сжал зубы и посмотрел вверх на ужасную, ненавидящую ухмылку мужчины. — Свинья. — Так-то лучше. Хорошо. «…вы достаточно великодушны, чтобы проявить ко мне милосердие…» — …достаточно великодушны, чтобы… проявить ко мне милосердие… — «…потому что вы мой бог». Уилсон промолчал, краснея. Максвелл стиснул его плечо. — Потому-что-вы-мой-бог, — вырвалось в одно слово полное боли, и паника начала терзать Уилсона, когда Максвелл нахмурился. — Пожалуйста. Пожалуйста. Боже, пожалуйста, не делайте этого, н-не делайте мне больно, пожалуйста… Максвелл засмеялся, и Уилсон плотно закрыл глаза, осознав, что сделал именно то, чего желал этот ублюдок. Максвеллу было не важно, читал ли тот по сценарию. Он хотел, чтобы Уилсон потерял контроль, чтобы по-настоящему умолял. Паника усиливалась. Было ли у него вообще то, что он пообещал? Может быть, он просто собирался унизить его насколько возможно перед тем, как делать, что захочет? Уилсон непроизвольно представил себе, как Максвелл вправляет его ногу, и на секунду он был уверен, что его стошнит. Ох, как он тогда засмеется. Максвелл схватил его волосы и резко дернул его голову вперед, и в этот раз бряцанье металла было каким-то извращенным утешением. — Допустим, что ты меня убедил. Пока что. Теперь не двигайся. Уилсон успел изменить свое решение, пока Максвелл застегивал на нем отвратительную удушающую маску, но потом последовало шипение, и он глотнул полного химикатов воздуха, сладкого, и сбивающего с толку, заставляющего голову закружиться в мягкой дымке. Этого было недостаточно, чтобы потерять сознание — и он, возможно, не хотел бы такого — но грубые края начали растворяться, его мышцы расслабились. Боль не исчезла, но теперь она казалась далекой, незначительной. — Видишь, приятель? Я же говорил, старый добрый Максвелл поможет. Он был не уверен, почему Максвелл продолжал держать его за волосы, он же уже сдался. Осознание того, что его гладили, было достаточно шокирующим, чтобы вернуть Уилсона обратно в реальность. В его мыслях пронеслось воспоминание о первом разе, когда он убил кролика. Он гладил его шерсть, чтобы успокоить, перед тем, как свернуть ему шею. Если это и было планом Максвелла, то он не подавал виду. Он был занят с бутылкой спирта и красным платком. «Чтобы не испортить его кровью» — подумал Уилсон. Когда платок прикоснулся к ранам, он отдаленно казался холодным, жжение было до блаженства приглушенным. Это было почти…успокаивающим. Он закрыл глаза. Максвелл был обычно дерзок, излишне груб. Утонченное мастерство его рук было удивительно. Эта мелочь стала вспышкой в коллекции деталей, которые он собрал во время своих столкновений с Максвеллом. Деталей, которые изобличали что-то, о чем тот не хотел дать знать…может что-то из Прошлого. Для Уилсона существовало Прошлое. Существовало ли оно для Максвелла? Он сделал глубокий, жадный до азота вдох, который перехватило, когда он почувствовал руки Максвелла у себя на груди. Он задрожал от холода, слегка дернулся от нахлынувших воспоминаний о пальцах, вторгавшихся в рану, но его не подвергали снова этой муке. Скорее, это было даже… Уилсон начал потеть. Ему не стоило сдаваться боли. Боль сохраняла его в сосредоточенности, боль была хорошей. Боль была лучше, чем это. Что угодно было лучше, чем это. Он закрыл глаза, чувствуя, как кровь приливает к его лицу, когда Максвелл остановился от удивления и начал смеяться. — А это что еще такое? — Максвелл покосился на растущую эрекцию Уилсона, усмехаясь. — Признаться, приятель, я предполагал, что ты немного голубой, со всеми этими чертовыми шляпами, но я не относил тебя к шлюхам. — Он склонился над ним и поднял его лицо, глядя ему в глаза. Уилсон испуганно замотал головой. Сердце бешено билось; он хотел объяснить, что все было не так, совсем не так. Это были наркотики и кожа, и то, сколько времени прошло, сколько времени он провел без какого-либо контакта с людьми, тем более без прикосновений, что все было не так, остановиться, остановиться, остановиться, он ничего не мог сделать… В первую секунду Максвелл не мог поверить в то, что происходило, видя изменения в глазах у Уилсона, осознавая значение неконтролируемого, дрожащего изгиба тела против своего собственного, и отпрянул, словно ужаленный, хлопнув ладонью по мокрому пятну на своем бедре. — Черт возьми! Уилсон вздрогнул, когда Максвелл взревел, срывая с него маску. Его руки и весь мир вокруг снова стали грубыми, когда он схватил Уилсона за волосы и толкнул лицом в мокрое пятно. — Высасывай! Высасывай все, сраный педик, и если останутся следы, я сломаю твои чертовы руки! Свинья! Шлюха! Трясущийся, с покрасневшим лицом и жгучими слезами на щеках, Уилсон повиновался, высасывая собственное горькое семя из костюма Максвелла. Он был уверен, что угроза не была пустой, но уже не совсем заботился, останутся ли следы. Этого унижения было достаточно, этой потери контроля. Он не почувствовал ни удовольствия, ни облегчения, только изнеможение, холод и безумное желание вернуть маску — то забвение от боли, которая снова начала расползаться по телу. Уилсон отвернулся, чтобы сплюнуть, но Максвелл закрыл его рот рукой. — Глотай, тварь. Он слабо покачал головой, увидел, как ожесточился взгляд Максвелла, сдался, и проглотил, игнорируя рвотный позыв. Максвелл толкнул его назад, и Уилсон молчал, не двигаясь, пока тот стоял над ним, тяжело дыша от ярости. Казалось, он хотел сказать что-то еще, бросить ему в лицо больше издевательств, но вместо этого развернулся и широкими шагами направился к двери. Он повернул голову на отчаянное скуление Уилсона, смотрящего на маску с паникой в глазах. — У тебя был шанс, приятель, — Он потянул дверь за ручку с едкой ухмылкой на лице. — Ты проиграл. Дверь захлопнулась. Оставленный один в темноте, Уилсон начал рыдать.