Бог Второго Шанса

Уже примерно на четвертый день Максвелл стал серьезно жалеть о сделанном им выборе. Ему было уже не весело. Пока Уилсон не говорил ничего из-за стыда и боли в горле, все было нормально. Максвелл даже провел тест, заставив того наблюдать, как он зашивает рану в его груди. Несмотря на то, что Уилсон побледнел и покрылся потом, и в итоге его стошнило куда-то в сторону, он не произнес ни звука. Это было настолько жалкое зрелище, что Максвелл привел его в порядок, преждевременно как следует пристыдив, и вернул ему маску на несколько часов, занявшись его ногой. Гордость маленького мужчины пусть и была подломлена, но скрывала от него некоторые вещи… Максвелл не думал, что Уилсон позволил себе увидеть сломанную кость, торчащую из плоти, и он, казалось, все еще не осознавал, что был наполовину слепым. Именно это настойчивое, проклятое упорство убеждений заставило Максвелла заинтересоваться Уилсоном больше, чем другими его подопечными. Ученый просто не был достаточно умным, чтобы сдаться. В то время, как остальные учились избегать опасности или придумывали способы уничтожить ее, Уилсон обматывался бинтами и бежал назад в драку снова и снова «во имя науки». Это приносило огромное удовольствие. Максвелл смеялся до боли в боках в первый раз, когда Уилсон наткнулся на улей, и во второй, и в третий, и в четвертый — все в быстрой последовательности. Пятый наконец убил его, и Максвелл ухмылялся шире обычного, произнося свою обычную реплику о поисках еды до заката. О да, там были смерти. Десятки, сотни. Большинство из них было достаточным, чтобы вызвать хотя бы ухмылку. Некоторые, как, например, неудачная попытка заставить стадо бифало и свинов-стражей атаковать друг друга, дали ему причину посмеиваться несколько дней. Голодный до мяса или нет, Уилсон должен был помнить, что враг врага является другом. Но это… Уилсон обнаружил свои легкие на второй день и использовал их. Он кричал, пока снимали бинты, стонал и всхлипывал, когда их меняли. Он шептал бессмыслицу вещам, которых не было; не теням, а тому, что только он был способен увидеть. Он тихо плакал днем и всхлипывал ночью, перерывами крича и иногда смеясь без тени юмора. Это доставляло Максвеллу столько головной боли, что на третью ночь он оставил свет включенным, что по какой-то причине сделало все только хуже. Как ни странно, он все еще не сказал ни слова. Поначалу Максвелл думал, что Уилсон пытается задобрить его, снискать расположение ради свободы или наркоза, но теперь, глядя в его глаза, он видел, что там не было слов. «Должно быть, — думал он, — это связано с его плечом». Большая часть ран Уилсона хорошо заживала после очистки. Но после его… припадка и во время наказания глубокий разрыв на его плече остался без внимания. Теперь оттуда медленно текли струйки крови и иногда, когда он был особенно взволнован, тусклые черные тени пульсировали под кожей. Это была его собственная чертова вина. Так себя вести… Максвелл еще больше нахмурился. Не то чтобы он об этом не думал. Он размышлял о том, чтобы мучить Уилсона таким образом: предлагая ему единственную вещь, которую он не смог бы ни найти, ни сделать, ни украсть, представлял, как он бьется, выгибает спину, умоляя о разрядке которую, как они оба прекрасно знали, он не получил бы. Иногда, когда часы тянулись без облегчения, он заходил дальше, представляя маленького мужчину на своем члене, кричащего, плачущего, хватающегося за траву… Максвелл зажег сигару, и тусклый свет разогнал тени. Ему нравилось развлекаться, конечно, но он был не таким. Не был монстром, не смотря на то, что думали его подопечные. Только не так. Он неожиданно осознал, что Уилсон замолчал. Секунду подумав, он выдохнул дым, закрыл глаза и двинулся. Максвелл ожидал, что Уилсон вздрогнет, когда он подойдет, что вскрикнет, но ничего не произошло. Он подумал, что, возможно, тот наконец-то уснул, но когда вспыхнул свет, он отразился в здоровом глазу Уилсона, недвижимо глядящем в потолок. Его дыхание было поверхностным, прерывистым. — Наконец-то устал, приятель? Никакого ответа. — Ты меня утомляешь, парень, — и пугает, немного. — Как насчет сыграть в игру? — Он положил руку на плечо Уилсона, что обычно было достаточным, чтобы вызвать у того панику, но он даже не вздрогнул. — Давай заключим сделку. Я сниму кандалы с этой руки, только с этой, и мы посмотрим, сможешь ли ты освободить остальное. Может быть, если тебе удастся, я тебя отпущу. — Он выдохнул дым Уилсону в лицо, вызвав слабый кашель. — Ты же этого хочешь? Губы Уилсона двинулись. Максвелл ухмыльнулся, — Это «да»? — Убейте меня. Максвелл перестал улыбаться. — Боже, пожалуйста, убейте меня. Когда пальцы Максвелла обвились вокруг шеи Уилсона, тот, наконец, среагировал. Страх исказил его лицо. Страх не перед смертью, а перед яростью человека, державшего его. Он попытался дернуться прочь, но хватка Максвелла усилилась, и он вскрикнул, когда его притянули вперед настолько, насколько позволяли оковы. — Думаешь, это легко, парень? Думаешь, ты можешь пользоваться моим гостеприимством и потом просить у меня что-то такое? — руки сжали сильнее, лицо достаточно близко к лицу Уилсона, чтобы чувствовать его напряженное дыхание, слова вырывались бездумно, грубые и командующие. — Ты играешь с огнем, приятель. Я научу тебя, и выебу тебя и ты будешь умолять, чтобы твоя кровь была на моих руках, но это не твой чертов выбор. — Он ухватил еще крепче, взяв бритву с лотка с инструментами, и Уилсон взвизгнул, — Ты мой, приятель. Кончик бритвы вонзился в рану на плече Уилсона, и в его глазах вспыхнул ужас, он попытался попросить, нет-нет-нет-что-угодно-только-не-это… — Ты моя собственность и я заставлю тебя жить. Максвелл распорол плечо Уилсона, и тот издал не крик, а вопль. Это был высокий звук полный агонии, от которого у Максвелла зазвенело в ушах. Он не прекратился, только перешел в колеблющиеся всхлипы, пока Максвелл углублял рану до тех пор, пока она не истекла красным. Второй вскрик прозвучал, когда он пролил спирт на порез, но этот был глухим — Уилсон снова потерял голос. Он лежал, дрожа и всхлипывая, пока Максвелл рылся в лотке, вытаскивая несколько полосок горькой коры. Уилсон пытался отвернуться, но Максвелл потянул его вперед, и приложил один из кусков к его губам, и угрожающий рывок его плеча заставил его замереть снова. — Глотай, не заставляй меня принуждать тебя. — Хорошо… хорошо, пожалуйста… Это был первый раз, когда Уилсон действительно заговорил, и Максвелл осознал, что тот улыбался, глотая и давясь от вкуса. Улыбался… но не от веселья. Правила действительно менялись. Максвелл отогнал эту мысль, чувствуя, что Уилсон проглотил, — Хороший мальчик. Теперь… — он взял маску и застегнул ее, повернул вентиль, — …почему бы тебе не вздремнуть, приятель? На секунду благодарность промелькнула в здоровом глазу Уилсона, перед тем, как он закрылся. Благодарность и… Максвелл не думал об этом, начиная обрабатывать и зашивать открывшуюся рану. Он ни о чем не думал.