дешёвая комедия в доме дураков

В Чонгуке предостаточно тайн, что не может не очаровывать. Намджун ломает голову и путается в вопросах, обречённых на немые ответы. Путается глупо, по-детски невинно, как в длинных шнурках своих кед, и изливает что-то на бумагу до трёх ночи. Чонгук следит на безопасном для себя расстоянии. Ему, честно признаться, не хочется узнать то, о чём пишет Намджун в своём блокноте. В груди пульсирует некая безоговорочная, но беспокойная уверенность в том, что там переплетаются буквы с его именем. Размышляя об этом слишком долго, он выдыхается и уходит на кровать, под ворох блекло-голубых простыней с не отстирывающимися пятнами кофе. Чонгук засыпает, повернув голову к свету ночника. Намджун не устаёт описывать это лицо день ото дня и изредка мечтает о художественном таланте. Ведь это так просто — впадать в Чонгука, становиться его частью, как частью чего-то грандиозного; нечто подобное переживает речной канал, вливаясь в мировой океан. Природно, легко, немножко болезненно из-за каменистых рифов, но тем не менее прекрасно. Жалеть приходиться лишь о немногом, но важном — Намджун никогда не сотрёт из его памяти тэхёново присутствие в виду оставленных порезов, никогда не заменит эти красные рубцы на гладкую ровную ткань, никогда не встретится с Чонгуком раньше, никогда не украдёт поцелуй у подростка с дрожащим дыханием и оробелыми глазами. Просто никогда не станет первым. Это нормально — сходиться и расходиться, проплывая какой-то отрезок вместе. И всё бы ничего, если бы за стеной Тэхёна просто не оказалось, было бы проще. Он бы исчез, испарился, и когда Намджун открыл бы дверь и поприветствовал Хосока, колдующего над макетом какого-то будущего муниципального здания, там бы оказалось до занудного пусто и блекло. Низко рассуждать подобным образом, Хосоку и Тэхёну он не желает зла, просто порой не хватает сил справиться с горечью. У Чонгука бывает, он срывается и во сне молит о другом человеке — по привычке или от тоски. Справедливо ли это по отношению к тому, кто позволяет делать с собой практически всё? Честно ли это с Намджуном? Намджун не верит в любовь и не говорит о ней, но своё требование видеть рядом с собой Чонгука опровергнуть не может ничем, кроме как взаимовыгодным спасением: Чонгук вытаскивает Намджуна из колодца одиночества, а Намджун в ответ ловит его в свои руки и избавляет от живого ранящего своим присутствием напоминания. Просто даёт ему подышать в треть возможностей и не расплавиться под химическим ливнем гнева и привязанности. Но Чонгук всё равно плавится. И не укрывает ничего, в том числе и широкий намджунов зонт с напечатанными ватными облаками внутри купола, где красиво и безопасно. Чонгук не понимает, что ему нужно искать покой, а не раздувать полномасштабную войну. На улице безлюдно, второй час льёт дождь. Они гуляют по выстланной камнем тропинке и говорят совсем мало. Чонгук, уходя вперёд, разводит руки в стороны и медленно вышагивает с запрокинутой головой. Он подставляет своё бледное лицо под падающие с пепельно-тусклых небес капли и улыбается. Улыбается и жмурит глаза — в глазах печёт и, кажется, уже всё там давно воспалено, но нет. Только острая боль и пустота в грудной клетке. Что с ней делать, Чонгук никак не разгадает. Каблуки намджуновых «челси» стучат и не отстают, звенят так же громко, что и пара метров назад. Намджун и Чонгук на набережной в столь хмурый пресный день — это идея Чонгука. Инициатива исходит от него перманентно: развивает тему, когда может и не стоит, предлагает выпить, просит не трогать, если его топит эмоциями, и сам же требует, сам под Намджуна ложится. Тот одаривает многообещающей улыбкой, глубокой и теплой, как солнечные лучи на листьях, и принимает всё. Без остатка. Белоснежная рубашка липнет к чонгуковому телу, и Намджун гуляет глазами по дорожке позвоночника и задерживается на затылке. Мысленно зарывается в копну мокрых жестковатых волос и расчёсывает. Чонгук качается в такт мелодии в своей голове — плавно и мягко, не торопясь. Намджун жалеет, что не опережает и не имеет возможности обернуться, чтобы взглянуть на орошённые дождевой водой ресницы и губы, воспалённые от покусываний. Они не засыпали до рассвета и были друг к другу внимательны и нежны: Намджун первым отрывался от губ, а Чонгук целовал дольше привычного. Сейчас от этого щемит в груди. — Убегаешь от меня? — спрашивает Намджун после того, как Чонгук спотыкается на ровном месте и чертыхается. Вокруг никого. Голос звучит слишком громко и жёстко. Несмотря на улыбку с ямочками на щеках. За ней, за этой улыбкой, таятся горькая досада и желания, одно из которых — быть Чонгуку важным, быть ему человеком, а не способом кратковременного избавления от гадостей. Чонгук останавливается и оборачивается. Приклеившиеся прядки тёмных волос напоминают щупальца морского чудовища, царапина на левой скуле разбухает и багровеет, серёжки-кольца в ушах источают ледяное сияние, сбитые коленки в прорезях штанов напоминают о ночах, которые они провели вместе. Он — загляденье, твердит себе Намджун, в нём можно затеряться, почти как в поле подсолнухов — со всех сторон слепит жёлтым, по лицу бьют листья, остаётся лишь придушить панику, сесть и дожидаться помощи, если она вообще будет. Господи, как глупо, как по-идиотски это всё. — А ты чувствуешь, что я убегаю? В прятки играю? — отвечает ему Чонгук, лукаво усмехаясь. Увиливать он сегодня не собирается, но будто всё равно играется. Что имеет в виду Намджун? Прямое или переносное значение? Он притворяется, что не понимает. Намджун хмыкает, по-прежнему с улыбкой, и подходит к Чонгуку. Зонт наконец нависает над двумя (несчастными?) людьми. — Чувствую, — односложно и искренне. Намджун не может содрать с губ эту чёртову улыбку, мышцы не слушаются его — свело. Он ненавидит себя за то, что по-другому боль из себя вылить не выходит. Только обманчивой дурацкой несерьезностью. Он ловит взгляд Чонгука на своих ментоловых волосах, выбритых на висках и уложенных муссом. Ухоженный, соблазнительный, глубоко мыслящий — он не пара Чонгуку, но Намджуну откровенно наплевать. Он придвигается ближе, кладёт свою широкую ладонь на чонгукову щеку и выпускает из сокровищницы откровение: — У меня есть просьба. Перед уходом, Чонгук-а, прошу, скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста. Просто скажи мне, что должен, что не срастётся и нужно по-другому. Скажи, что нашёл кого-то, кто сможет защитить тебя, останется с тобой на одном берегу. Понимаешь? Несмотря ни на что останется. Я хочу это знать и не хочу просыпаться обманутым и покинутым. Чонгук склоняет голову набок, гипнотизируя редко мигающими глазами. — Говоришь так, словно мы расстаёмся здесь и сейчас. Почему ты считаешься, что я уйду и уйду так быстро? — Потому что так и будет. Все уходят однажды. Завтра или через месяц. Не вижу разницы. Дождь усиливается и тарабанит по зонту. Чонгук не пугается грозы, не пугается её и Намджун, несмотря на то, что она гневается где-то неподалёку от них, а дождь заливает сточные канавы. Нечего бояться, их заливает нечто похуже: напряжение, неопределённость — вот, что причиняет боль. Пальцы Чонгука цепляются за полы шерстяного пиджака Намджуна и с силой тащат к себе, вынуждая наклониться. Губы в губы, шепчет твёрдо: — Я не люблю тебя. Чонгук бросается ножом — Намджун ведь не верит в любовь, но отчего-то этому доброму человеку хочется сделать до гортанных криков больно, невыносимо больно, отрезвить его. И Чонгук делает это, когда ладонью подкрепляет свои слова — кладёт её на чужой пах. Намджун протяжно выдыхает через нос, невольно напрягая брюшной пресс. «Пожалуйста, Чонгук, не будь таким грубым, » — разрывается на кусочки в голове. Намджун просит от всей души, но отвечает совершенно другое: — Хорошо, что ты это понимаешь и не обманываешь себя. И улыбка. «Блять, опять она, » — комкается в голове Чонгука, раздирая острыми краями. Он матерится про себя и несдержанным криком бьёт в солнечное сплетение стоящего напротив Намджуна. Чонгук смотрит на то, как тот харкает воздухом и чувствами и не может ничем помочь. Терпеть намджуново страдание ему не хватает ни опыта, ни выдержки. Он падает на колени, не в силах удержаться на своих. Припадает к ногам согнувшегося и кашляющего слишком тяжело Намджуна. И заходится в истерике, заливается накопленными слезами, повторяя: — Не могу больше, не могу, не могу, блять… Намджун, упираясь ладонями в колени, пробует разогнуться обратно и сквозь подступившую к глазам солёную влагу взглянуть на Чонгука, на заблудившегося, скорбящего мальчика, и, когда получается, осознаёт, что как никогда нужен ему. Нужен Чонгуку, чтобы вылезти из болота. Нет, не ради него, ради себя — эгоистично, но как иначе? — и сделать ещё одно мгновение прекрасным. Прекрасным в объятиях рыдающего и сжимающего его дорогой и красивый пиджак Чонгука. Зонт валится из рук, капли врезаются и разбиваются о лоб и макушку. Намджун ненавидит промокать, но не сейчас. Он подумает об испорченной вещи завтра, а прямо сейчас — обнимает Чонгука, притягивая к себе. — Дождь прячет слёзы, — говорит он с мягкой улыбкой, негромко. Говорит самую тупую и очевидную вещь, но это не важно. Чонгук с жадностью принимает намджуновы губы. Сколько нужно, Намджун будет рядом. Примерно столько, сколько Чонгуку потребуется, или столько, сколько ещё сможет вытерпеть.