дешёвая комедия в доме дураков

Хосок привязывается, сильнее и крепче, чем предполагал вначале. Он хочет заниматься с Тэхёном любовью; хочет вкладывать себя в прикосновения и поступки, хочет отдавать и смотреть, как это принимают, как простые вещи пробуждают тепло и радость в чужой душе. Он не хочет вымучивать из Тэхёна то, чего может и вовсе не быть. И уж, если на чистоту, Хосок боится, что всё только представление, не больше. Он так не считает, и хочется верить, что Тэхён тоже. Задетая пластиковая бутылочка с шампунем, стоящая на бортике ванны, грохается на кафель. Хосок вздрагивает от неожиданности, а Тэхён в этот момент творит что-то запредельное своими пальцами под резинкой чужих домашних штанов. Тэхёну приходится тушить ладонью и ртом хосоковы стоны. Отдаваясь сполна, он старается укрыться с Хосоком от всего мира, побыть какое-то время наедине. — Дерьмо, я постанываю как девка, — трудно дыша мямлит Хосок и скребёт по оголённой тэхёновой груди. Эти действия не дают Тэхёну расхохотаться, вынуждают мычать надсадно. Закрывая глаза на притуплённый рассудок, Тэхён находит в своей голове неплохой иронический ответ: — Не беда. Только, — отстраняется, чтобы вдохнуть глубже и чтобы Хосоку было лучше видно его ухмылку в плохо освященной комнате, — тогда я даже боюсь представить, как ты запоёшь подо мной. Хосок ржёт пугающе, как будто задыхается. Не моргает, и тёмная радужка глаз обездвиживает Тэхёна своей непроглядной чернотой. Хосок прикасается к тэхёновому члену сквозь домашние шорты, слегка надавливая и сжимая, и вдыхает в себя чужой вырвавшийся сладкий стон. — И не мечтай, — говорит и гладит кончиком носа по влажной щеке. Музыка из профессиональных акустических колонок, установленных друзьями Намджуна, раздражает. Она самовольно врывается за виниловую шторку ванной, в которой умещаются и прячутся эти двое. Воду отключили до раннего утра — им везёт. Они не думают о том, что их запросто могут застать нагими, запутанными друг в друге. Кайф как раз в том, что о них все на вечеринке позабыли, а об отключённой воде — нет. И скорее всего, они могут не беспокоиться о нежданных гостях до шести утра, пока не придёт первая ранняя пташка. — А я никогда не был паинькой. Ты что, не в курсе? — смеётся Тэхён и знакомо лезет на рожон. Веет энтузиазмом — он так и рассыпается салютами в тэхёновых глазах, исходит от подушечек его пальцев. Хосок что-то чувствует, но понять, что именно, не может, а потом вдруг оказывается опрокинутым на акриловую гладкую поверхность. Тэхён нависает над ним. Нежно-розовая футболка на плечах Хосока просится быть разорванной, но Тэхён не станет так с ней поступать. У него есть идея получше, и, кажется, он уже озвучил её. Повторений не требуется, Хосок — отчего-то очень сговорчивый, податливый и чувствительный — подстраивается и принимает правила. Вымученные нетерпеливые звуки из чужого аккуратного рта вырываются часто и обжигают кожу. Хосоку не кажется идиотской мысль, что Тэхён измывается над ним, потому что он буквально везде. Касается, вьётся, трётся и почти раздавливает своим горячим желанным телом. Хосока хочется покрывать поцелуями и собирать капельки пота с кожи; хочется транспортировать в хосоково жилистое тело тот неподдельный жар из тэхёнового. Можно ли так доказать существование того, что внутри? Передать? Показать? Ведь это не ложь. Тэхён не знает, что было бы с ним, если бы не Хосок. Иногда, томясь от безделья, он раздумывает, кому же несказанно повезёт любить Хосока и жить рука в руке с ним. И почему его, тэхёново, прошлое никак не уходит? Совесть съедает. Много вопросов, они всегда где-то по-близости, голова разбухает, но сейчас душно не от того. — Я хочу тебя, — шепчет Тэхён, едва ощутимо прикасаясь раскрасневшимися губами к чужим, истерзанным ласками, и мычит ещё раз: — Очень хочу. — Лишь моё тело, — впечатывает на выдохе Хосок куда-то в тэхёнову шею и хватается пальцами за свободную мягкую майку, как за спасательный круг. Сгребает и комкает. Хосоку больно признавать, что Тэхён уйдёт. Ведь уйдёт? Это всё чаще стало висеть в воздухе, стало прощупываться в витающей ауре вокруг Тэхёна, проглядываться в медленных, иногда вялых движениях и задумчивом хмуром выражении лица, с которыми Тэхён встречает то одно утро, то другое. Нужно смириться, и Хосок старается. Как может старается, но тоже ломается, у него ведь не карбоновые составные, и уж тем более не хромированное сердце. Из-за галдежа за стеной и громкого, отдающего в уши сердцебиения Тэхён не слышит то, что могло бы остудить и поубавить пыл. Вместо того, чтобы прислушиваться, он решает, что Хосок промычал что-то пьяное, медовое, согласное, и просто продолжает. Он раздевает Хосока издевательски лениво, облизывая и кусая; сжимает кожу до красна, стонет приглушенно и низко, выдавливая из себя нетерпение и жар; делает всё аккуратно и нежно, двигается плавно и медленно, останавливаясь, когда его просят, и не останавливаясь, когда Хосок несдержанно мычит ему в губу. Закончив, Тэхён натягивает на взмокшее, раскалённое тело Хосока боксёры и потом свои на себя. А что, собственно, они празднуют? День рождения Чонгука. Событие загорается, как вспышка молнии, в уме. После него тело обращается в каменный груз, и Тэхён валится на бок, вдавливая своё плечо в бок Хосока — неприятно, тот морщится и щёлкает в отместку по носу. Тэхён не замечает, пропадает в себе, вспоминая: первый год, затем второй и третий. И каждый неизменный раз они проводили этот день вместе — Чонгук и Тэхён. Тэхён и Чонгук. Вдвоём. Весь остальной мир оставался позади, не шумел, не буйствовал. Он жил где-то вдалеке, больше напоминая тонкую линию горизонта, на которую смотришь с берега. Они лежат, прижимаясь плечами, и дышат глубоко и спокойно. Хосоковы пальцы нежно оглаживают линию подбородка и поворачивают к себе. Он улыбается, и сердце стучит чуть быстрее. К горлу подступают отчаянные крики и слёзы, когда Тэхён всматривается в счастливое лицо напротив. — Не делай так, — ещё не молит, но на грани. — Это бесит, — сквозь зубы, прожёвывая лишь часть презрения к себе, а остальную глотая залпом. — Блять, как же это бесит. Тэхён принимается неистово кусать губы. Хосок хотел бы ударить его, но лишь пялится и мрачнеет. Под включённой лампой искусственного света они выглядят как недоработанные эскизы, даже румяная оливковая кожа Тэхёна сереет. Кажется, не только она. Эмоциональное состояние шатается на деревянном стуле с одной ножкой, норовя свалиться в чудесное и ужасное «никуда». И ничто не способно уберечь от этого. — Просто не дари мне такого себя. Знаешь же, что я не достоин и грамма, — Тэхён слабеет и даёт волю чувствам: срывается на самое слабое и растоптанное звучание своего голоса. Тоньше шепота, глуше эха, больнее ожога: — Хватит, Хосок. — Хватит что? — Прекрати быть со мной. Чуть погодя, переведя дыхание и будто бы осмелев, Тэхён признаётся: — Потому что я не могу прекратить. Я слабак. Я нуждаюсь в тебе, но причиняю боль. Хосок отвечает тихо и слишком поздно, чтобы остановить чужие слёзы: — Ты просишь о сложном. О том, что я не хочу делать, хотя и понимаю, что могу. Но, Тэхён, пожалуйста, просто дай мне заснуть. Я не хочу чувствовать твои горячие слёзы на моих пальцах, не хочу слышать, как мы ломаемся. Дай нам обмануть себя и всех, дай ощутить себя нормальными. Я хочу уснуть. С тобой. Здесь и сейчас. Хосок улыбается. Неподдельно и согревающее. Улыбка не смазывается, несмотря на волнение и грусть. Видны его налитые влагой, тёмные глаза. Это от слёз, которые он удерживает. Потому что Хосок не перестаёт говорить себе: нужно держаться. Хосоковы ладони крепче жмут к себе дрожащее тэхёново тело. Тэхён сдавливает хосоковы рёбра. И сжимая челюсти, он намеренно прокусывает зажатую между зубов кожицу нижней губы. Рот наполняется металлическим вязким вкусом, он неприятен и глотать его противно. По его лохматому затылку проезжаются пальцы, успокаивая, и тогда Тэхён проглатывает. Почему так? Даже сейчас. Хосок отдаёт, а не берёт. Большего самопожертвования Тэхён не встречал и навряд ли встретит. — Если уж я постанываю как девка, то ты распускаешь сопли как бульдог. Только больно хорошенький бульдог. Шутка кретинская, и они вместе смеются над ней, а Тэхён одновременно с этим жуёт те самые упомянутые сопли и дышит в хосокову подмышку, щекоча. Борясь с окутывающей дремотой, Хосок рассматривает тэхёново лицо, его ресницы и губы. Он не знает, слышит ли его Тэхён, мерно дышащий и забросивший на него ноги. Если нет, не страшно. То, что он произносит, даётся просто: Хосок выдыхает слова, и они ударяются в потолок. Там и расползаются во все стороны. Хосок надеется, что отбившись от плиток, они, как в игре-арканоиде, шариком залетят прямиком в чужое сознание и сохранятся. — Все иногда бывают слабыми и напуганными. Это нормально, Тэхён-а. Всё в порядке. Хосок улыбается и мягко гладит по тэхёновой голове. Рядом с ним Тэхён успокаивается и быстро засыпает. Наутро их обнаруживает Чонгук и будит поданной по расписанию ледяной водой, переключая напор со смесителя на душевую лейку.