дешёвая комедия в доме дураков

Непобедимое, рвущие изнутри желание сожрать несколько пакетов кукурузных палочек тянут Тэхёна в круглосуточный магазин. В прихожей Хосок ловит его под локоть, прижимает к себе и целует. Задыхаясь нехваткой воздуха, Тэхён отстраняется первым. Хосок дышит на ухо томно и просит прикупить упаковку презервативов. Настроение располагает, говорит он, и усмехается в следующем мокром поцелуе. И всё было бы прекрасно: Тэхён бы управился за какие-то тринадцать минут, в течении которых смог бы проветриться и изрисовать в голове тучу листов с хосоковым обнажённым телом во мраке их комнаты; представил бы, подавился куском летнего воздуха и прикусил губу, ругая за полёты в облаках. Было бы хорошо, без сомнений, но у выхода, как раз, когда рука нажимает на ручку, и входная дверь со щелчком отворяется, на плечо ложится увесистая и горячая ладонь. — Если ты в магазин, то я тоже, — раздаётся за спиной. Голос усталый, тихий. Тэхён цепенеет. Пульс слегка учащается, когда он наконец оборачивается и поджимает пальчики ног. В пряном желтом свете настенного светильника в форме лодочки лицо всё равно отдаёт серым, больным и выглядит напряжённым. Чонгук не может чувствовать чужую взволнованность, но угадывает о чём-то таком, поэтому добавляет: — Я не в духе, чтобы сраться с тобой. Поэтому давай без всяких издёвок, просто сходим в грёбаный магазин. Он игнорирует застывшего Тэхёна, проходя к зеркалу и чуть пихая в плечо. Чонгук накидывает лёгкую и шелестящую ветровку и прихорашивается, всматриваясь в своё отражение и оправляя воротник и манжеты. Всё это подозрительно, Тэхён теряется и действительно не знает, как реагировать: нервничает и царапает указательным пальцем уже потёртый, тёмно-бардовый лак на большом, освежает чёлку свободной рукой и то и дело косится на Чонгука. Что-то отличается, Чонгук не прикидывается, это видно по вымотанному выражению лица, которое он и не силится скрыть. Тэхён ощущает перемену, вдыхает вместе с тёплым домашним воздухом и распылёнными в нём духами. Взгляды всего на пару секунд встречаются в зеркале. — Ну, идём, чего встал? — поторапливает Чонгук и поспешно отводит глаза, хлопая по плечу. Но Тэхён медлит и даёт себя обогнать. Он плетётся сзади, благоразумно отмалчивается. Ключи звенят в руках, Чонгук вертит их на указательном пальце и перепрыгивает со ступеньки на ступеньку. Спешит. Шлейф из аромата тяжёлого сладкого парфюма и мятной жвачки врезается в тэхёновы глаза. Щиплется с непривычки. Чонгуковы духи спустя почти шесть месяцев наконец-то изменились. Дорогой до магазина они не говорят друг с другом. Не говорят и в помещении, у кассового аппарата и прилавка с батончиками и презервативами (кукурузные палочки, кстати, закончились). Внутри всё иначе. Там, словно гремит посуда и ничего не затихает. Несвойственная им нерешительность удерживает от начала разговора. Сегодня он может получиться важным и поворотным. На крыльце Чонгук достает новую пластинку жвачки, а сдачу засовывает в задний карман. Громко ругается, когда сильнее нужного дёргает фантик и пластинка летит прямиком в лужу на крыльце. Он берёт ещё одну, на этот раз разворачивает аккуратно и кладёт в рот. Чонгук старается не заводиться, глубоко втягивая носом воздух. Но пальцы всё равно заметно дрожат. Ветер треплет густые волосы, в соединении с молчанием потихоньку всё приходит в норму. Состояние терпимое, но шаткое. Такое чувство, крутящее внутри, волнительное, словно что-то обязательно должно произойти. И они оба ощущают на себе атаку этого невидимого врага. Чонгук щёлкает кремнем в своей зажигалке. Подкурить у него тоже получается не с первого раза. Но когда терпкий и горький вкус табака впитывается в губы, Чонгук думает о Намджуне; о том, как тот будет целовать его губы и почувствует плохо различимый, почти призрачный привкус никотина. Он обязательно улыбнётся Чонгуку и ничего не произнесёт, но передаст свои эмоции дыханием и прикосновениями. Он углубит поцелуй и вскружит голову. В намджуновых руках настолько спокойно, насколько трепетно и окрылёно. Тэхён молчаливо ждёт, бесцельно рассматривая улицу и задерживаясь взглядом на фонарном столбе. Свет приятный и бархатный, рассеивается в темноте и своим свечением напоминает светильник из детства, с которым засыпал. Детские воспоминания туманят разум, на немного секунд получается забыть, где он и с кем. — Пошли, — тихо произносит Чонгук, затягиваясь. Тэхён возвращается в настоящее и вздыхает. Они медленно начинают двигаться в сторону дома. Идут по безлюдному проулку, дорожка осветлена редкими фонарными столбами и окнами домов, выглядывающих из каменного забора или живой изгороди. Пахнет свежестью и цветущими деревьями. Ночью в многомиллионном городе опасно засыпать на открытом пространстве, однако сонливость давит на сознание и словно на пальцы, осязаемо, они ноют, не умолкая. Тэхёну хотелось бы припасть спиной к одной из стен фото-студии, которую они уже прошли (она сделана из красивого тёплого красного кирпича); остаться сидеть и глубоко-глубоко вдыхать жизнь, которую привычно не замечают. До утренней зари сидеть и утопать в мыслях, не боясь убить себя ими. Но Чонгук не может прочитать его желания и нарушает редкую, в эти минуты не давящую на них тишину: — Можно я спрошу тебя кое о чём? Вместо слов, Тэхён только осторожно кивает головой, а внутри чувствует, как растекается беспокойство. Он опасается услышать то, что Чонгук задумал спросить. — Почему ты не уезжаешь? Чонгук говорит в нос и шмыгает часто: возможно, у него насморк, и он заражает им всех, Тэхёна тоже. Вопрос практически равносилен тому, если бы он спросил о них. Такой же гранитный и тяжёлый. Тэхён затягивает с ответом. Мешкает. Подбирает слова, и всё равно не может наскрести их. Очевидно не углубиться в чуть подсохшую колотую рану стальным сверкающим тесаком не получится. Когда его торопят кашлем, Тэхён обтирает уголки рта и произносит: — Мы видим и слышим друг друга каждый день, это возвращает нас туда, где нас уже не должно быть. Мы мучаем друг друга. Но этот дом, люди в нём — всё, что у нас есть. Где-то воет сирена скорой помощи, кого-то сегодня попытаются спасти, кого-то, но не их. Чонгук молчит какое-то время, обдумывая сказанное, и курит торопливо. Он выдыхает плотный сгусток белого дыма в направлении Тэхёна. Облако не долетает и растворяется из-за накинувшегося из-за поворота ветра. Тэхён всё же унюхивает горький запах и морщится. — И ты думаешь, что Намджун делает меня счастливым? Тэхён останавливается у стены, облепленной пёстрой рекламой. На одном плакате люди предлагают доставку жареной курицы, на другом информируют об услугах ветклиники. Их улыбки такие же искусственные, как и убеждённость Тэхёна в том, что он сохраняет холодный рассудок. — Что ты хочешь от меня услышать? Если кроме секса ты больше ничему не придаешь значения и ценность, тогда ты не заслуживаешь Намджуна: ни его тепла, ни доброты, ни его чувств. — Значит, считаешь меня шлюхой? — Я считаю, что пора прекратить поливать друг друга дерьмом. Я обидел тебя? Да. Я причинил тебе боль? Да. Но время прошло, и всё это переросло в какую-то нездоровую болезнь, которую нужно уничтожить, — подытоживает Тэхён и осекается, поджимая губы. От правды не скрыться, и рано или поздно она вырывается на свободу. Чонгуковы глаза почти не сверкают, как сверкает фосфорящиеся океанские волны в лунном свете — они застряли на улице, в полутьме, и разглядеть эти глаза Тэхёну сложно, как бы он не присматривался. Чонгука рушит, как неправильно построенный конструктор. Наружу вырывается маленький плачущий мальчик. — Хочу, чтобы ты знал, — понижает громкость голоса, тот опять зверски дрожит, — я с ним не из-за секса, — мотает отрицательно головой, жестом подтверждая свои слова. — С ним я не думаю о том, живу или подыхаю. С ним вообще о таких глупостях не думаешь, — и, сделав небольшую паузу, тише добавляет: — Всё проходит, когда он рядом. Тэхён улыбается одним уголком губ. Наверное, догадывался или даже знал. — Мне это знакомо, — задумчиво тянет он, разминая остывшее пальцы в карманах куртки. Мысль о Хосоке согревает сердце, руки и тело в целом. Вроде бы проходит не больше десяти секунд, за которые Чонгук успевает на что-то решится в своих мыслях, избавиться от окурка, небрежно выбрасывая тот в сторону, и быстро оказаться рядом с Тэхёном. — Нужно кое-что прояснить. От него веет холодом, нестерпимым и непримиримым. Так мерзнут люди, потерявшиеся в снегах Северного полюса. Без еды и воды. Они доживают последние минуты в муках, слыша и чувствуя, как стынет кровь в венах. Чонгук протягивает ладонь, пальцы неспокойны и хватаются за кромку расстёгнутой тэхёновой джинсовки. В его действии – надтреснутая и крошащаяся мольба: «Не отталкивай меня». Тэхён перехватывает знакомые, по-прежнему слегка пухлые и мягкие пальцы. Сжимает осторожно, опасаясь причинить незаслуженную боль. — Ты уверен? Чонгук кивает, понурив голову. Ему ведь можно сломаться? В эту минуту из миллиарда минут. Всего на это сухое пергаментное мгновение. Мгновение облегчения и отчаяния. — Я хочу поцеловать тебя, — сознаётся Чонгук, глубоко дыша ртом. Пальцы не ждут момента, а впиваются в тэхёнову, нагретую его телом одежду и сжимают. Тэхён — рядом и далеко, он его и больше не его. Всё не будет, как прежде. И это то, что нужно принять, как бы мучительно не было. — Проведём эту ночь вместе? — голодный вопрос на голодных губах Чонгука. Лбы сталкиваются, картинка перед глазами плывёт, но они не отстраняются. Тэхён улыбается, не зная, как описать обуявшее его чувство — просто что-то тёплое течёт по венам и, кажется, помогает затянуться разодранным ранам. Он хочет разделить это с Чонгуком. Он целует первым и заботливо стирает пальцами дорожки слёз. Становится тихо. Пугающе тихо, можно слышать хрупкость их дыхания. Тэхён выдыхает на чужие губы, нетронутые никем другим этим переломным сегодня, и почему-то не говорит «Я скучал», вместо этого он сохраняет молчание. Пружины рвутся — конец вражде. Чонгук хочет удержать этот миг в своих ладонях. Хочет сильнее своих сил и возможностей, и потому так яростно цепляется за чужие тонкие предплечья. Хочет сеять отпечатки своих пальцев и загнанно пожирать воздух вокруг них, не отрывая глаз от глаз напротив себя. Ничего удержать невозможно, и эта аксиома убивает. Убивает всех четверых.