Когда гаснет свет

Темнота вокруг напрягает. Впервые стены так давят на меня, что я будто захлебываюсь в них и своих эмоциях. Это так странно — чувствовать, что твой разум не принадлежит тебе. Но сейчас мне приносит это какое-то странное удовольствие. Мне нравится эта тяжесть внутри, нравится вкус своего страха. Мое состояние, которое можно списать на болезнь подорвано чем-то еще. Я молчу. Вода горячей струей бьет по рукам, обжигая кожу, но я не произношу не звука. Корабль качает из стороны в сторону. Потираю горячие щеки. Это может показаться странным, но ладони остались холодными. Трогаю каждую выемку своего лица. Смотрю в зеркало. Видно лишь мое смутное очертание. Мне нравится находится сейчас здесь, нравится смотреть на саму себя в зеркало. Сгорбленная, уродливая фигура, освещаемая светом из комнаты. Море сбивает его в начерченного пути, заставляя метаться по кругу в бескрайнем океане. Улыбаюсь. Многие люди улыбаются. Они смеются и я помню отчетливо все их смешки. Они продолжают звучать в голове, делая пустую комнату комнатой, в которой живет звук. Я не могу больше смотреть на счастливых людей. Все это слишком врезается мне в память. Для них нет ничего значащего в том, что они делают. Их прекрасная жизнь не доставляет им никакого удовольствия, а лишь заражает их сознание желание чего-то нового, лишь бы избавится от скуки. Кусаю губы. Сильно. Чувствую, что скоро может пойти кровь, но плевать. Мне так хочется причинить себе боль. Я устала от того, что другие причиняют боль мне. Металл трещит. Напор воды не дает ему справится со своей задачей. Теперь я хочу смотреть, как они уничтожаются. Меня охватывает неописуемая легкость, будто все ненавистное мне рассыпается сейчас передо мной. Нос не дает нормально дышать, так что хватаю ртом воздух. Сейчас ты стоишь здесь, Хлоя. Ты смотришь в темное зеркало, и ты ненавидишь весь мир. Ты молчишь. А другие сейчас смеются рядом с друзьями, поглощают алкоголь. В нижних отсеках пробоина. Ты тоже этого хочешь? Нет? Так что же тебе надо? От собственного тяжелого дыхания становится трудно держать равновесие. А от дыхания ли? Опираюсь на скользкую раковину, специально давя на нее холодными руками. Почему у всех все так просто? Почему нельзя сделать так, чтобы мне было хорошо? Нет. Та светлая жизнь на берегу океана и с песнями прошла. Теперь ты темная энергия. Ты ненавистна всем и даже себе сама. Твоя жизнь больше не игра на гитаре. Твоя жизнь — сломанная скрипка, на которой пытаются играть красивые мелодии. Иногда я задаюсь вопросом, понимаю ли я сама себя? Что я делаю и почему? Вода стремительно заполняет следующие отсеки. Живот неописуемо скручивает, но даже это не приносит мне отвращения. По моему желудку, видимо, путешествует орава детей, которая кидается в стенки игрушками. Мне нравится сидеть здесь, на холодном полу, одной. Ты и останешься в конце одна. Ты утонешь. Корабль тонет.

Я тону.

Тишина. Теперь по-настоящему тихо. Всматриваюсь в зеркало. Пытаюсь разглядеть черты своего лица. На мгновение мне кажется, что полоску света, которую образует дверь, пересекла тень. Хочу чтобы это было так. Меня одновременно и пугает, и заводит моя решительность. Мне нужно наконец высвободить эмоции. Собираю пальцы в кулак и с криком, не думая, бью по зеркалу. Раздается громкий треск. Чувствую секундное наслаждение, пока в руку не ударяет боль. Черт, да что со мной не так? Психопатка. Тру кисть, чувствуя, как на костяшках выступает кровь. Осколки стекла лежат у моих ног. Кажется, несколько задели кожу или застряли там. Странное чувство — ощущать что-то «иное» у себя в теле. Дверь с тихим скрипом закрывается, оставляя меня в кромешной темноте. Но я лишь хмурюсь. Чтобы им не надо было от меня, они этого не получат. Что это? Розыгрыш? Сверхъестественная хрень? Не имеет значения. Сейчас я как никогда хочу ударить что-то. Снова. Но передо мной по-прежнему ничего нет. Только темнота. Холодная и сокрытая. Я знаю, в ней что-то есть. Теперь меня влечет интерес. И вопрос. Какого хера это забыло в моей жизни? На ощупь добираюсь до ручки двери. Скользкими от воды руками пытаюсь повернуть дурацкую ручку. Она даже не шевелится. Вздыхаю. Скорее от нервов. Все идет не нормально. В волне злости бью ногой по двери, но в ответ получаю лишь глухой удар. Ничего не поделаешь. Обхватываю себя руками, спускаясь по двери вниз. Не нужно думать, что ты не одна. Здесь никого нет. Нет. А если бы и был, не имеет значения. Игнорирование — идеальный вариант всего происходящего дерьма. Но внутри меня все трепетало от предвкушения. Казалось, сам организм начал меняться и перестраиваться. Я знала, что она придет. Воздух меняется. От него буд-то засоряются легкие, а во рту неприятное ощущение серы. Сглатываю, но не получается избавится от вкуса. Поднимаю голову, немного поправляя светлые волосы. Ничего не могу разглядеть. Это странное спокойствие… Я словно на сто тысяч метров под землей. Так тихо и сухо. Крик. Вздрагиваю. Голос режет уши, но он довольно приятный, как не странно. Капельки пота стекают со лба. Напряженно всматриваюсь в темноту. Наступает тот момент, когда все чувства обостренны до предела. Все находится в таком напряжении, что тебе просто не удастся продержаться так долго. Ты ожидаешь удара. Строишь предположения, откуда он может придти. Ты можешь даже приготовиться оборонятся или нанести ответ. Но удар приходит внезапно. Как бы сильно ты не был к этому готов. Поворачиваюсь. На меня смотрят два темных глаза, поблескивающих в темноте. Кричу, ударяя по тому месту, где должно быть лицо. И попадаю. Звук пугает своей неестественностью. Как будто рассыпалась в песок какая-то ваза. Шорох и треск прекращаются. — Это было больно. Чувствую толчок сзади. Не удержавшись, падаю на пол. Почти мгновенно переворачиваюсь на спину. Где она? Я должна узнать, что ей надо? — Ты меня не видишь? — голос обрывается, словно она хочет начать хихикать, но не может. Прочищаю горло. — Кто ты? Холодная рука тянет мои волосы с силой назад, дотрагиваясь до головы. Сдерживаюсь, чтобы не заорать во всю мочь от ужасной, резкой боли. Продолжают тащить. — Стой, стой… — прошу, хватая ее за руки. Цепляюсь за одежду, за вещи, все, что нащупаю в темноте. Ребенок останавливается. — Мы идем делать тебе прическу.  — детским, заплетающимся голоском лепечет она. — Как ты так ходишь? Тебя же выгонят с любого бала. ЧТО? — Какой бал? Кто ты? — пытаюсь ударить ее, но никак не могу попасть. — Ты очень невоспитанна. — улавливаю нотки недовольства в ее голоске. — Кто так разговаривает с хозяйкой дома? На мгновение замираю. Хозяйкой дома? Она явно перегибает палку. Но мне надоел этот цирк. Ухитряюсь извернутся и выскочить из ее цепких пальцев. Сразу же перемещаю руки чуть выше, скользя по платью. Ну она и воняет. Нащупав горло, приподнимаю. Сама не отдаю полностью отчета, что сейчас делаю. — Кто. Ты. Такая? — шиплю ей в лицо, надавливая на нежную кожу. Она жесткая настолько, что мне приходится придерживать ее тело второй рукой. Иначе она бы просто выскользнула. Не вижу ее лица. Меня не интересуют ее эмоции. Все. Хватит. Мне просто наплевать на ее проблемы. Пусть исчезнет из моей жизни. То, что я делаю сейчас, вызвало бы ужас у прежней Хлои Морец. Она бы зажмурилась, возможно крикнула, и побежала помогать бы девочке.

Но ребенок ли это?

— Что ты делаешь? — ее голос срывается, будто она сейчас заплачет. — Я просто хочу поиграть! Медленно выдыхаю. Становится до странности душно. Правда, и что это со мной? Почему я готова почти придушить ее? Слабая. Я выношу свои проблемы на других. Я не могу вытерпеть свою злость и просто срываюсь. — А я просто хочу поговорить. — произношу как можно спокойнее. Не верю, что делаю это, но не вижу другого выхода. — Может, мы немного «побеседуем», а потом поиграем? Ответа не следует, но я все еще чувствую ее холодную плоть у себя в руках. — Я не хочу говорить. — задумчиво произносит. - Я хочу играть. Ставит меня в тупик. Но сейчас нет на это времени. Нужно быстро что-то сделать. И идея приходит спонтанно. — Давай поиграем. — пытаюсь даже улыбнуться, но не думаю, что выходит. Аккуратно убираю руки от горла. Становится моментально легче. Но эта идея может мне много стоить. После той сцены с ножницами, разве она нормальная? — Со мной так давно никто не играл. — пищит из темноты. — Хорошо. Я готова, может включим свет? — невинно спрашиваю, но она меня почти перебивает своим криком: — Нет. — Хорошо… — повторяюсь. Боюсь сделать даже лишнего движения. Я не вижу ее. У нее преимущество. — Во что ты хочешь поиграть? — В куклы. — она даже не задумывается. — У меня нет кукол. — качаю головой. — Но может, мы их придумаем? Просто опиши свою куклу вот и все. Ноги начинают затекать. Но я по-прежнему сижу и дожидаюсь. Что, если это все же ошибка? — Моя кукла с черными волосами. У нее красивые голубые глаза. Как у меня. — девочка говорит вспоминая. Именно то, на что я рассчитывала. — У нее много платий, она всегда выглядит безупречной… Теперь ты. А потом снова я. Беззвучно сглатываю. — Моя кукла со светлыми волосами. Она не любит наряжаться, если только иногда… — На балы? Это так странно. Разговаривать, не зная с кем, в темноте, ощущая какое-то промежуточное состояние. Я понимаю, что она никак не могла суда попасть. Призрак? Но я ощущаю ее. Я держала ее за шею, а она вполне удачно волокла меня за волосы. — Да. На балы. Но она совсем не любит танцевать… Она вообще мало что любит. — А моя любит очень многое. Любит этот дом, она ведь всегда жила здесь так хорошо.  — Как? — спрашиваю с осторожностью. Возможно, она сейчас снова будет говорит о себе. — Она много мыла руки. Много всего повторяла. Но ей не нравится повторять. Готова поклясться, что она хмурится в этот момент. — Она никогда не была на балах. Но знает о них все. — Почему же она не была на балах? — Не знаю. — голос кажется растерянным. - Один раз мама ей сказала, что она просто не умеет себя вести. И кукла разозлилась. — А как зовут твою куклу? — Анна. Меня тоже зовут Анна. — добавляет девочка. — А мою куклу зовут Хлоя. Скажи, Анна, почему твоя кукла так часто ходит в гости к моей кукле? — Ей грустно и одиноко. Все внезапно куда-то подевались. Она видит только глупою Хлою. — голос наполнен отчаяньем. — Может, ей просто нужно лучше поискать? — Ей грустно и одиноко. Все внезапно куда-то подевались. Она видит только глупую Хлою. — повторяет с прежней интонацией. Хмурюсь. — Ей грустно и одиноко. Все внезапно куда-то подевались. Она видит только глупую Хлою. Это уже начинает наводить тревогу. Но я не успеваю даже как следует подумать, как в дверь стучат и через пару мгновений ее распахивает парень. Могу наблюдать свою и его тень, образовавшиеся от света. Взгляд проскальзывает чуть вверх, но передо мной пустое место. Словно несколько секунд назад здесь и не было никакой Анны. Выпрямляю сгорбленную спину. Шея немного затекла, а так я бы даже сказала… Что я в порядке. Оборачиваюсь и щурюсь от света. Когда пятна еле-еле собираются в картинку, то наблюдать спасителя становится легче. Кто же еще? Скорее уж с Дэйвом что-то не так, потому-что он с дикой паникой смотрит на меня. — Хлоя, мать его… Какого черта? Такой бурной реакции следовало ожидать. И все равно меня покалывает легкое возмущение. — Ты поранилась? Почему я должен вечно возиться с тобой? Две недели, это вечность? Какое интересное у него мышление. — Давай, поднимайся. Нужно вытащить осколки. — он ходит подойти и помочь, но сама поднимаюсь раньше. Шатен с нервными движениями щелкает выключатель, который никак не поддается. — Лампочки сдохли. — раздраженный. Выхожу из ванной вслед за ним. Все вокруг такое обычное, но при этом я ощущаю себя в замедленном действии. Минуты, секунды… — все тянется слишком долго. — Давай вытащу. — Дэйв подает пинцет. — Я смочил его спиртом, так что… — Я знаю. — обрываю. — Давай сама. Вижу, что он совсем не доверительно скользит взглядом по кусочкам в моей коже и более требовательно протягиваю руку. — Я уже делала это раньше. Иногда его забота начинает раздражать меня. И это не из-за того, что я думаю, что он считает меня ребенком или невежей. Просто не думала, что когда приеду, то обо мне будет кто-то заботиться. Одна из скрытых причин была еще и та, что я отлично осознавала, что мама полностью окунется в любовь с новым мужем и… У меня просто никого не останется. Меня не раздражает то, что Дэйв следит за мной и помогает. Но огорчает, что он делает это чаще и лучше, чем родная мать. Флешбэк. На полу, в маленькой комнатке с серыми стенами, сжимается ребенок. Белые волосы перестали быть белыми, как и все что здесь побудет какое-то время. Ей холодно. Платьице никак не спасает от холода, но другого пока нет. Бывают детские хрипы? А какого это, знать, что маленький ребенок, который ни в чем не виноват, сидит совершенно один, под замком и думая: почему мама не приходит? Дверь же совершенно обычная. Она лишь слегка имеет помятый вид. По ней не раз стучали детские кулачки, взывая к той, которая сидела в соседней комнате и молча смотрела в стену. Тем не менее девочке нравилась эта дверь. Она была символом прихода любимого человека. Символом свободы и света, которого стало нестерпимо мало в жизни такого маленького существа. Один раз мама пришла. Она открыла эту дверь и не спеша приблизилась. Девочка подбежала к ней, но прикоснутся не смела. И вот, они стоят, смотрят друг на друга, но не в глаза, а на ноги. Ребенок облизывает сухие губы. Ее лицо озаряет лучезарная улыбка. Она видит, что мама не весела так же, как и она, поэтому хочет подбодрить ее. Но женщина не замечает ее. — Мам? — слабый голос не пробивает холодную стену задумчивости женщины. — Мам, я так рада, что ты пришла. — из глаз почти выступают слезы радости, но девочка по-прежнему боится проявлять свои чувства. Она не понимает, что для нее они не важны. Что, что-то значат в этом мире. Наконец женщина поднимает взгляд. Она колит пустым осколком незаинтересованности. Она прожигает взглядом эти отвратительные волосы, зеленоватые глаза, в которых есть небольшой перелив, как были у него. У него тоже был это взгляд. Который постоянно что-то ждет. Который в последнее время изменился на злобный и далекий. Женщина вытаскивает сверток из-за спины. Он небольшой, совершенно не праздничный. Она молчит. Но не отдает. — Это мне?! — робко, но с ноткой нетерпеливости восклицает девочка. Мать внезапно размахивается и под удивленным взглядом дочери кидает его с силой в стену. Слышен громкий треск стекла. Она уходит. Закрыв дверь. Закрыв замок. Стерев еще одну каплю надежды Хлои. Они были совершенно другими. Но они сидели по разные стороны одной стены. Они задавались одним вопросом. Взрослая женщина и девочка, получившая на день рождение осколки некогда красивой розовой кружки. Почему она одна? Почему ее бросили? Конец Флешбэка. Я вспоминала о том, как она заботилась обо мне. Это действительно продолжалось какое-то время. Далеко после того воспоминания с дня рождения. И все же я надеюсь. Я улыбаюсь. Я радуюсь за нее. — Что у вас в подвале? — задаю вопрос с повседневным тоном. Это было давно. — Всякий хлам. Несколько сведений и бумаг о доме, купле и ремонте, а так же ненужные вещи. Там вроде была мини-библиотека. — Вроде? — это так он знает свой дом. — Я не захожу туда уже пару лет. Скучно, пыльно и грязно. Что в этом интересного? — Дэйв вываливается из ванной с остатками стекла. — Извини, что я приношу тебе столько неудобств. Мне правда уже не по себе от всех этих «проколов». Парень не отвечает. Но не обращаю внимания на его не лучшее настроение. У меня тут появилась идея. — А мне можно в подвал? — Зачем? — Интересно покопаться во всяких странных штучках и старинных предметах. — ага, как же. У меня просто выбора нет. — Иди на здоровье. Ключа нет, он давно потерялся. Срываюсь с места, задавшись новой целью. Но меня окрикивает парень. — И Хлоя, постарайся ничего больше не натворить. Киваю, улыбнувшись. Впервые мне так сильно хочется узнать, что же здесь твориться. Я уверенна, что в подвале точно что-нибудь найду. Лестница пролетает за пару секунд. Сама поражаюсь своей ловкости и энергии, но вот я уже на первом этаже. Когда в последний день каникул мы смотрели фильм, Дэйв показал мне небольшую дверцу, к которой нужно спустится по узкой лестнице. Теперь я ее легко нахожу и включаю фонарь у телефона. Ощущения тяжести сохраняются и все еще дерут мне мозги. Если Анна жила в этом доме, то о ней должны быть хоть какие-то сведения. Деревянная дверь отворяется и в мой рот проникает вкус давно неубранного помещения. В свете фонаря все кажется совсем не приветливым. Видно, здесь не было ремонта. Почти касаясь головой потолка, пробираюсь сквозь какие-то предметы и ящики в центр комнаты. Лампочка, которая освещает это небольшое пространство, с неохотой загорается после нескольких тщетных попыток. При свете невольно замираешь. Все кажется очень ненастоящем, как декорации. Ящики выглядят настолько ветхими, что дотронутся страшно. В углу стоит шкаф с множественными полками и ящичками. Первым делом направляюсь в нему. Открыв первый ящик, меня обдает волной пыли и вони. Кашляю. Черт, иногда я просто забываю, что я болею. Отсыревшие бумаги немного слиплись, но мне удается их выгрести и разложить. Первая какая-то реклама. Старая газетка со стертым текстом. Просмотрев и не найдя ничего важного, откидываю чуть в сторону и принимаюсь дальше рыться. Около двадцати минут результатов нет. Безумно хочется выйти и вдохнуть свежего воздуха. Начинаю думать о сне и о том, чтобы продолжить поиски завтра. Но мне наконец попадается небольшой конвертик. С виду обычная пожелтевшая бумага, но меня привлекла надпись на газете, что оказывается внутри. « ДОМ УБИЙЦЫ БЫЛ ПРОДАН НА МЕСТНОМ АУКЦИОНЕ. НОВАЯ ВЛАДЕЛИЦА МИСС ВИКТОРИЯ ЭМЕРСОН УЖЕ ПЕРЕЕХАЛИ В НЕГО.» Выпуск издан 1938 года. С жадностью начинаю поглощать напечатанное. « После почти 50-него стопа, дом наконец-то продан. Его купила дочь лечащего врача Анны, прежней несовершеннолетней хозяйки дома, девушки, что отправила на тот свет почти пол своего штата. Но неизвестно точное число ее жертв. Мисс Виктория обживает полу-разваленный дом и как она выразилась „подумывает“ над его переделкой. Надеемся, больше это поместье не будет вызывать у всех ужас, а его нынешняя хозяйка обретет хорошие взаимоотношения с соседями. » Следующие пять строк были чем-то измазаны, но я не стала терять надежду. И все же на сегодня пока хватит. Странная история с Анной приобрела какой-то пугающий, но весомый смысл в моих мыслях. Я чувствую, будто сам дом давит на меня.