Suffocation

Он не понимает, что только что произошло. Снова проводит по лицу руками и, тяжело вздыхая, закрывает глаза. Уберите. Уберите это из головы. Он только что чуть не поцеловал его. Только что чуть не поцеловал шестнадцатилетнего парня. Чё-ё-ёрт. Это же просто Глеб, просто очередная порция отборного раздражения, ничего особенного.

***

Мирон поставил себе диагноз ещё до того, как всё окончательно вышло из-под контроля. Хронический айсберг. Порчи считал, что Фёдоров просто перестал себя воспринимать. Не думал о том, как выглядит. Забывал есть и сутками не ложился спать. Проебал сам себя. Но после самоанализа ему на некоторе время стало легче. Сейчас же, он с каждым днём всё больше сомневался в правильности своего вердикта. Немного коробили постоянные мысли о Голубине, который на уроках не появлялся пару недель. Две с половиной, если быть точнее. Десять уроков и семь консультаций если совсем на чистоту. Потому что Мирон считал. Ждал и нервничал. Хотя списывал всё на усталость и волнения перед предстоящими экзаменами. А потом появился образ блондина, пляшущий под веками, цветной и липкий, как патока. — Херня, Голубин. Ты такая херня. Одно твоё присутствие раздражает до дрожи в коленках и заставляет желать большего. Блять, да. В голову навязчиво лезет мысль о том, что Мирон хочет Глеба, животно и совершенно не обоснованно. Потом Фёдоров вспоминает, что Голубин такой отвратительно грязный, со всеми этими своими женственными движениями, тонкими запястьями и длинными волосами, грязный и совершенно не привлекательный. Снова отпускает. И он опять убеждается в точности собственного недуга.

***

Он видит парня поздно вечером, курящего, сидя на хлипком заборе, покрытом облупившейся краской. Сейчас почти час ночи, и что парнишка забыл на улице — совершенно непонятно. По-хорошему, в такое время можно только домой или в клуб, но он вообще никуда не торопится, просто сидит и курит, обнимаясь с банкой энергетика, как с родной. Глеб курит «Senator», вишневые, тонкие, сладкие, с густым пахучим дымом. Мирон знает это уже полгода, с момента, когда столкнулся с Глебом в коридоре и почувствовал его запах. Сколько бы Голубин не жевал свои жвачки — этим запахом он пропитался насквозь. Парень докуривает, выкидывает бычок и прикасается губами с банке, жмурясь от столь едкого и горьковатого вкуса энергетика после сигарет. Мирон знает, как режет горло странной кисловатой вязью от него, только после курения. Фёдоров едва ли решается подойти, но ноги сами несут его ближе к десятикласснику. Глеб его не замечает и пугается, слыша хриплый кашель за спиной, вздрагивает, но потом видит, кого принесла нелегкая, и как-то обиженно отворачивается. — Прости меня за тот раз, я перегнул палку, — максимально холодно извиняется учитель, чтобы было не распознать искренности, садясь рядом на забор. — Даже не будете ругать за то, что я курю? — недоверчиво спрашивает мальчик, все ещё не поворачиваясь. — Только если одолжишь сигаретку, — усмехается Фёдоров. — Вы же не курите, — бубнит себе под нос парень, все же протягивая сигарету. — Пытался бросить, — Признаётся Мирон. Почти честно. Почти, потому что снова начал из-за нахального блондина с отвратными, белёсыми волосами которые ему безумно шли, изящно обрамляя лицо. Фёдоров прикуривает, протягивает Глебу горящую зажигалку, заворожённо глядя, как на юное лицо падает тень от его собственной руки, сжимающей пластиковый прямоугольник. Парень осторожно прикуривает. Задерживая взгляд на замысловатых рисунках, заметных в слабом свете, исходящем от зажигалки. Это было странно, кажется, что-то слишком личное, интимное, но вопрос сорвался с губ до того момента, как Голубин успел его обдумать. — Зачем? — Что? — Мирон снисходительно улыбается, немного вскинув брови. Ненетнетнет, сделай вид, что ты этого не слышал — Ну, татуировки, зачем? Это всё, — парень взмахивает рукой указывая на участки кожи испещрённые рисунками, — значит что-то? Он взял чужую руку в свои разглядывая замысловатый узор на внешней стороне ладони. — Это значит, только то, что я уже вырос и могу себе их позволить, — отшучивается Мирон. Глеб тонкими пальцами очерчивает узоры виднеющихся из-под, по-обыкновению, закатанных рукавов рубашки рисунков и выдаёт это своё щемяще-нежное и по-детски восторженное: — Красивые. И Мирон умирает. Кажется, снова разлетается на тысячи ледяных осколков. Он в такие моменты готов сделать всё, о чём его этот маленький патлатый ублюдок попросит. И так не хочется, чтобы он знал. Чтобы заставлял цепной собакой, к себе ближе. Чтобы привязывал не хочется. Блаженное неведение, или как там это называют. Плевать. Нужно просто сделать так, чтобы отпустило. Ему это просто так чертовски сильно, мать его, нужно. Потом, Глеб, видимо, опомнившись, выпускает чужую руку из цепких пальцев, вперившись внимательным взглядом в лицо Фёдорова. — Мирон Янович, — серьезно спрашивает мальчишка, выпустив внушительную струю дыма в воздух, — можно личный вопрос? Фёдоров чуть напрягается, но потом коротко отвечает: — Валяй. — Почему вы меня так ненавидите? Мирон давится словами. И что сейчас надо сказать? Правду? Соврать? Спиздануть, что надо торопиться? Сказать, что это долгий разговор? Попросить «не спрашивать глупости», как маленького ребёнка? — Я не… ненавижу тебя, Глеб. Ты ошибаешься, — неуверенно давит из себя мужчина. — Зачем тогда кричите на меня? — мальчик выглядит искренне расстроенным, когда поднимает на Федорова глаза. У него глаза зеленые, с вкраплениями серых точек, взгляд по-детски невинный, ресницы светлые, как волосы, и густые, чуть слипшиеся от дурацкой привычки тереть глаза внутренней стороной запястья. Когда Глеб смотрит так, Мирону кажется, что кто-то сверху наёбывает его. Потому что эти глаза принадлежат и ей тоже. Это сводит с ума. И у него конкретно так едет крыша. Давно. Но слишком медленно, чтобы заметить. Он вообще перестал замечать такие вещи, кажется, целую вечность назад. Фёдоров рассматривает его пристально, внимательно. Потому что этот мальчик, его тело, оно молодое, нежное, мать его. И снится. Смотрит куда угодно, только не в глаза, потому что стоит встретится взглядом и воображение тут же рисует чужое лицо. Её. И каждый грёбанный сон заканчивается этим — чужим лицом. Бесит уже даже не их разительная похожесть, а то, что Мирон сам невольно сравнивает десятиклассника с ней. Фёдоров судорожно скользит взглядом по тщедушной фигурке, ища между ними различия. У Глеба, например, совсем нет груди, а рёбра, наверняка, ещё более тонкие и выделяющиеся. Или вот волосы. Она была с едва различимой рыжиной, а парень пепельный блондин. Она любила носить тонкие блузки, не скрывающие ладную фигуру, а он носит вещи огромных размеров, прячась за бесформенными куртками и растянутыми свитерами. — Мирон Янович… — просяще шепчет Глеб прямо рядом с его губами, глядя в глаза. Голубину чертовски интересно. Страшно и интересно одновременно, что будет делать химик. И почему-то странно приятно ощущать чужое горячее дыхание на собственных губах. Он ведь даже по-нормальному не целовался, к этим блядям со вписок было противно прикасаться губами. — Блять, — выдыхает Мирон и жестко сминает чужие губы поцелуем. Глеб едва успевает вздохнуть, он напуган, не понимает, что происходит, но ему нравится. Одна рука учителя зарывается в растрепанные белые волосы на затылке, а вторая скользит под майку, оглаживая плоский живот и проходясь вверх по груди. Парень неосознанно выгибается навстречу горячим пальцам, прикрывает глаза. Мирон пытается сдержать себя, чтобы не напугать, но получается плохо, он слишком давно этого хотел, поэтому он нежно прикусывает чужие губы, скользит по ним языком, снимая крошечные капельки выступившей крови, ласкает пальцами выточенные на хрупком мраморе спины позвонки. Мелкий совершенно не умеет целоваться, неаккуратно мажет языком по ровному ряду чужих зубов, но он такой чертовски трогательный в этой своей детской невинности. Тут он совершенно непохож на неё, ведь она оказалась весьма умелой любовницей. Мирон еле отрывается, чтобы отдышаться, неловко отводит взгляд, чувствуя у себя во рту привкус его вишневых сигарет. Глеб неловко трогает свои припухшие от поцелуя губы. — Завтра после уроков жду тебя на консультации, — тихо сообщает Федоров, чувствуя, как не по-взрослому краснеют щеки. Голубин так и смотрит вслед учителю, быстро идущему домой.