Suffocation

Глеб появляется на консультации тихо и незаметно, проходит в пустующий класс, садится прямо на учительский стол и ждёт. Ему безумно интересно, насколько далеко может зайти Мирон. И ему хочется, чтобы он зашёл максимально далеко. Это звучит смешно, но специально ради сегодняшнего дня он надел рубашку, хотя в них он в школу не ходил в принципе. Изящная чёрная рубашка из дорогой ткани, шитая на заказ, плотно обтягивала худощавый торс, как и зауженные джинсы точеные ноги. Мирон заходит в класс и кидает беглый взгляд на Глеба, который сидит на краешке его стола, нервно и стыдливо дергая воротник. — Добрый день, Мирон Янович. Фёдоров коротко усмехается на «Мирона Яновича» после вчерашнего поцелуя, и лишь потом замечает, как на него смотрит парень. Взгляд чуть смущенный, но решительный, рубашка маняще расстегнута на три пуговицы сверху, губы чуть приоткрыты, а волосы впервые за год их знакомства расчесаны и спадают по тонким плечам практически ровным потоком. — Привет, — хрипло выдает химик, чувствуя горячую негу внизу живота. Глеб выглядит по-блядски, и чертовски сексуально. Не так, как прожжённые шлюхи, вовсе нет, он вообще чертовски странно смотрится в таком пленительном образе, но Федорову, блять, нравится. Пока Мирон закрывает за спиной дверь, мальчик прикуривает, выдыхает густую струю дыма в потолок, маняще запрокинув голову и открывая вид на дрожащий кадык и тонкую девчачью шею. Фёдоров подходит осторожно, медленно, словно боясь того, что парень — это только наваждение, и что он испарится от малейшего шороха. Но Глеб сидит и как-то по-детски руки тянет, обвивая чужую шею, набирая дыма в легкие и почти нежно передавая его из собственного рта в рот Мирону, выпуская облако сквозь влажные приоткрытые губы. Фёдоров чуть ухмыляется, выдыхая доставшийся ему дым парню в шею и нежно целуя туда же. От дерзкого главного заводилы 10 «А» не осталось и следа, потому что сейчас мальчик выглядит скромным и покорным, но никак не дерзким. — Шлюшка, — тихо и насмешливо фыркает Мирон. — Думал меня соблазнить? Парень стыдливо отворачивается, улыбаясь. — У тебя практически получилось, — мягко шепчет Фёдоров. — Прикоснись ко мне, — едва слышно просит Глеб, краснея от смущения, — там. Мирон скользит пальцами под рубашку, пока сердце ухает в горле, а в голове бьется птицей холодное «прекрати это. сейчас же». Прекрати это, пока тебя не уволили и не посадили за растление несовершеннолетних, прекрати, пока парень не обезумел и не ошибся, прекрати, пока он не решил выкинуть тебя так же, как это сделала она. Но мальчик теплый и, кажется, совершенно невинный, и от этого голова перестаёт думать рационально. Его хочется, хочется прижимать к стенке, задирая его любимые бесформенные свитера и приникая губами к ключицам, хочется нести на руках, когда он накидается на выпускном с друзьями, хочется прямо сейчас, придавить всем телом к учительскому столу, медленно расстёгивать одежду, глядя на то, как смешно он смущается, научить целоваться, коснуться губами небольшого аккуратного члена и пошло, широко провести языком по всей длине, заставляя парня откровенно краснеть от стыда и тихонько стонать. Рука осторожно опускается на пах и чуть сжимает, а десятиклассник нервно стонет, толкаясь бёдрами в ладонь. — Ещё… — Назови мне C7H5N3O7, — мягко шепчет Фёдоров ему на ухо, — тогда продолжим. — Тринитротолуол, — выдыхает парень и получает глубокий поцелуй. — А систематическое название? Мирон спускается ниже, расстегивая зубами ширинку и едва касаясь губами ткани боксеров, когда снова замирает, ожидая ответа. — 2,3,6-тринитрометилбензол? — чуть неуверенно отвечает Мелкий и закатывает глаза, рвано дыша. И ошибается, за что его немедленно наказывают укусом на внутренней стороне бедра. Глеб шипит, а Мирон тихо смеётся. — 2,4,6-тринитрометилбензол, — исправляет Фёдоров. — Больно, — обиженно заявляет Голубин. — А ты не ошибайся, — усмехается химик. — Как горит жёлтый фосфор? — Ярко-зелёным пламенем, — еле-еле выдавливает мальчик и сбивается в конце фразы на несдержанный громкий стон, потому что Мирон творит что-то невообразимое. Сухие губы учителя касаются члена, мягко обнимают головку, а Мелкий до сих пор даже руки на затылок не кладёт, просто сидит и скулит едва слышно, боясь тронуть Федорова. Он выгибается от прикосновений узких шероховатых ладоней, облизывает мигом пересохшие губы, скребёт пальцами по поверхности стола и, кажется, сбивает стопку книг, мгновенно рассыпающихся по полу. Мирон проводит языком по всей длине, как и хотел, пошло, грязно, глядя на то, как Глеба встряхивает от перевозбуждения, как он пытается заглушить собственные стоны, зажав рот ладонью, как смущенно заливается краской, не в силах никак помочь процессу. — Целочка? — улыбается Фёдоров, сам охуевая от того, как же пошло это прозвучало. Глеб давится воздухом от удушливого стыда, но кивает нервно, дерганно. «Блять, Мирон, не делай этого, как бы он тебя не просил.» — Назови гормоны, контролирующие любовь. Мирон останавливается и дует на головку, провоцируя, но не давая желанной разрядки, мальчик стонет, но не может ничего сделать, поэтому сквозь огромные усилия еле выдавливает: — Серотонин и окситоцин. — А формулы? — хитро щурится Янович, но, глядя на собирающиеся в глазах парня слезы от ноющей боли в паху, смеётся и выдаёт тихое: — Шучу. Фёдоров вновь обнимает член губами, ускоряя движения и беря глубоко, помогает себе руками, чувствуя, как напрягается юное нежное тело в предоргазменной истоме. Белесая сперма каплями пачкает Мирону любимую бордовую рубашку, пока Глеб крупно дрожит прикрыв глаза. Он осторожно одевает потерянно залипшего в потолок парня, а потом поднимает, прижимая к себе. — А как же вы? — шепчет Голубин, снова сбиваясь и так не во время вспоминая про субординацию. — Все хорошо. Иди ко мне.

***

Депо собирался зайти за другом, чтобы после консультации сгонять куда-нибудь выпить, но около школы его не оказалось. Артем поднялся на третий этаж, к кабинету химии и осторожно заглянул в щелочку, тут же отпрянул, изумленно приоткрывая рот. Мирон Янович сидел на своем учительском столе, а совсем рядом — Глеб, положивший голову учителю на плечо и доверчиво сжимающий его руку. Химик негромко что-то рассказывал об аллотропных модификациях фосфора, держа в руках большую плоскодонную колбу с чудовищно ярким зелёным пламенем внутри. Бульвар не смог придумать ничего, кроме как захлопнуть варежку и свалить по-тихому. А Глеб заметил его, дёрнулся, но делать ничего не стал. Это же Тёма, с ним можно по — всякому. Он вопросов задавать не будет, просто поможет. Спасёт. И всё что при нём сказанно-сделанно с ним и останется. Он же весь такой приторно-правильно-хороший. Надёжный. Настоящий.