Suffocation

На следующий день Глеб просыпается с температурой под сорок, громким хриплым кашлем и слипшимися от внезапно появившегося конъюнктивита глазами. Мирон только гладит его по голове все утро, пока парень отчаянно вжимается в его шею, пытаясь разлепить ресницы, чтобы открыть глаза. — Дурачок, — бормочет Федоров, чуть улыбаясь. Глеб пальцами раскрывает веки, натужно кашляя в кулак. — Мир, я хочу пить… — Сейчас сделаю чай, — коротко отвечает мужчина, подтыкая толстое одеяло парню под бока, как заботливая мамаша. — Я поставлю на работе замену и останусь с тобой, хорошо? Глеб кивает, обнимая подушку за неимением Мирона Яновича, утыкаясь носом в постель и сдавленно постанывая. — Держи, осторожно, горячий. Парень принимает кружку, обхватывая ту руками, как родную и тихо выдает: — Меня знобит, можно, ты ляжешь рядом, пожалуйста? — Хорошо. Только контрольные возьму, надо проверить до завтра, я десятому «б» обещал. — Они придурки, не проверяй, — бубнит парень, пуская Федорова к себе под одеяло и оборачиваясь вокруг него, обнимая тёплое тело ледяными руками. Глеб засыпает плохо, спит нервно, трясясь и периодически выстанывая что-то неясное. Мирон гладит его по голове, но продолжает выписывать красной ручкой ошибки и ставить кривые росчерки на полях. — А Грихонян — четыре, — бубнит Фёдоров под нос, чувствуя, как парень шевелится и забирается сверху на него, укладывая подбородок куда-то слева от шеи. — Ты как? — Я на улицу хочу, мне жарко. — Может не стоит? — пытается воззвать к разуму парня Мирон, но тот упрямо приподнимает голову и отвечает: — Стоит. Я таблетку выпью, чтобы температуры не было. — Тогда выпей таблетку и пойдём в кафе, пообедаем. И оденься тепло.

***

— Мирон Янович, мне надо вам кое-что сказать, — тихо сообщает парень, теребя салфетку в руках. На нем свитер Федорова, который он заставил парня надеть. У Глеба из-под рукавов даже пальцев не видно, а намотанный сверху шарф закрывает добрую половину лица. — Я тебя слушаю, — кивает Мирон, потягивая черный чай из кружки. — В общем… Тот фен очень быстро разошёлся и заказчик требует ещё. Цену предлагает ломовую, потому что продукт чистый. Хочет килограмм. — Нет, Глеб, — сурово отрезает химик. — Я сказал — один раз, значит один раз. С чего ты решил влезть в наркоторговлю? — Я не решил, просто… Помните, я рассказывал про сестру? Ей очень нужны деньги, ей негде и не на что жить, отец собирается выгнать её из дома, а у неё ребёнок будет. — А ты меня не обманываешь? — чуть недовольно осведомляется Фёдоров. — Нет, вы что, — искренне обижается Голубин. — Смотрите, вот — это она. Он протягивает смартфон, демонстрируя фотографию. Мирон теряет дар речи. Потому что он ее уже видел. Видел рядом с собой на протяжении трёх лет их совместной жизни. Видел в постели, стонущую под ним, видел на кухне в короткой майке, то и дело обнажающей подтянутый живот, когда она готовила по утрам завтрак, видел, когда она холодно сказала: «Только не звони мне больше». Он смотрит на фото и понимает, что её больше не любит, потому что это не та чистая и задорная девочка, которую он знал. Теперь она взрослая женщина с усталостью, залёгшей черными синяками под некогда ясными глазами, с потускневшими волосами, перекрашенными из прекрасного рыжеватого блонда в серый и непримечательный светло-русый, с заметно округлившимся животом, к которому она наверняка часто прикладывает руку, чтобы поддержать его тяжесть. — Мирон Янович? — взволнованно бросает Глеб, осторожно касаясь его руки. — Да. Я понял, мы сделаем ещё амфетамина, — отрешенно соглашается мужчина. — Спасибо вам огромное, — искренне тараторит Глеб.

***

— Ты куда дел плоскодонную колбу на два? — ругается Фёдоров, выходя из комнаты с раствором гидроксида натрия и плотно закупоренной колбочкой с нитратом ртути. — Да там она стояла, — отвечает парень, закашливаясь. — Ты помыл? — Да. — Дистиллированной водой? — Черт, — бормочет Голубин, вновь направляясь за колбой. — И противогаз надень! — кричит вдогонку Фёдоров. Возвращается в обнимку с колбой, звонко чихая и шмыгая носом. — Совсем расклеился, — мягко бормочет химик, осторожно гладя блондина по плечу. — Соберись, надо закончить. Убери гидроксид в холодильник, только накрыть не забудь. Парень коротко кивает, останавливается на секунду, а потом вжимается головой в грудь учителя, отчаянно цепляясь пальцами за его рубашку. — Все, все хорошо.  — успокаивающе шепчет Мирон, гладя по голове. — Надень респиратор и включи тягу, пожалуйста. Процесс в этот раз идёт несколько быстрее и без происшествий, не считая того, что парень случайно чихнул в остатки алюминиевой стружки, разметав её по всей кухне. Амальгаму пришлось делать два раза, потому что на килограмм элементарно не хватило объема колбы. Нитрат ртути, вывезенный Мироном из химзавода одного его знакомого, реагировал намного лучше свежеприготовленного из ртути из градусников, напугав Глеба шумным и страшно бурным кипением. И вот, спустя семь часов кропотливого синтеза, у них на кухне в марле сушится килограмм чистого, мастерски сваренного амфетамина. — Я не хочу домой, — тихо бормочет парень, обнимая колени. — Ты же понимаешь, что пока тебе шестнадцать, придётся потерпеть, — шепчет Фёдоров ему в шею, обнимая сзади. — Я тебя подвезу. Завтра увидимся на уроке, ладно?

***

— Голубин! Стой, — кричит вдогонку парню завуч — невысокий мужчина с понимающим взглядом и странной шотландской фамилией «Чейни». — Да, Денис Владиславович? — отзывается парень, теребя лямку рюкзака и выглядывая из-под волос. — Зайди к директору, пожалуйста. И кстати, как у тебя с химией? Мирон Янович передал мне оценки за четверть, у тебя очень быстро повысился средний балл, — осведомляется Чейни, прижимая к груди тяжелую кипу книг. Завуч преподавал литературу, но у класса Глеба он её не вёл, поэтому пересекались они лишь по вопросам успеваемости. — Мирон Янович… — чуть теряется Глеб. — Да, все хорошо, знаете, консультации очень помогают, мне даже начали нравиться опыты. Мирон Янович очень хороший учитель. — Тимарцев хотел тебя видеть как можно скорее. Не знаю, что стряслось, но ты поторопись, — наставительно сообщает завуч и уходит куда-то в боковой коридор. Голубин быстро пробегается по лестнице вниз, открывает тяжелую дверь и засовывает голову в проем, тихо спрашивая: — Можно? — Да, заходи, Глеб. Ресторатор сегодня выглядит в разы задумчивее и грустнее обычного, и это плохое настроение передаётся Голубину, поэтому садится в кресло он уже в предвкушении плохих новостей. — Глеб, мне не каждый день приходится говорить такие вещи… Но я верю в тебя, ты взрослый, должен все понимать. Парень сжимает кулаки, испытующе глядя директору в глаза. — Твой папа задержан милицией по подозрению в непредумышленном убийстве, а мать… Мертва. Мне очень жаль, Глеб, — заканчивает Тимарцев, складывая руки в замок. Кажется, в голове нет ни единой связной мысли. Органы проваливаются куда-то, словно брюхо вскрыли. Руки безвольно падают со стола. — Органы опеки обратились к нам с непосредственным вопросом о том, кто может стать твоим временным опекуном до тех пор, пока вопрос с отцом не решится, поскольку твоя сестра не заинтересована в твоём содержании. Я поговорил с педагогическим составом. Мирон Янович согласился стать опекуном, только если ты сам того захочешь, потому что, насколько я помню, раньше у вас были не очень хорошие отношения. Я бы и сам с радостью, но у меня жена, и я не уверен, что ты будешь готов к совместной жизни с ней. Глеб, ты меня слушаешь? Парень чуть вздрагивает и бросает в ответ, не обретая ясности взгляда: — Я согласен. Можно идти? — Конечно. — понимающе кивает Ресторатор, а когда Голубин уже открывает дверь, тихо добавляет: — Береги себя. А Глеб ведь думал, что не бывает такого, чтоб прямо совсем жить не хочется. И дело не в том, что он не может смириться с этой ситуацией — он это даже предполагал. Проблема лишь в том, что он понятия не имеет, что теперь нужно делать с собственной жизнью. Поэтому идёт к Мирону в кабинет, игнорируя тот факт, что звонок уже прозвенел, и у него наверняка идёт урок. Он распахивает дверь, отрешенно косясь на замерший в ожидании и заткнувшийся класс, и тихо просит: — Мирон Янович, можно вас на пару минут? Фёдоров кивает и выходит за порог, но, едва он прикрывает за собой дверь, парень крепко прижимается к нему, рыдая навзрыд. Длинные пальцы комкают тканы рубашки на спине химика. Мирон так и стоит у самой двери, гладя парня по голове до тех пор, пока тот не успокоится. Ресторатор, проходящий дальше по коридору, на секунду останавливается, бросая понимающий взгляд учителю. — Прости, что не рассказал. Я, конечно, не должен давать такие советы, но сходи, покури — станет легче, — мягко говорит Фёдоров, чуть касаясь губами макушки. — Сигареты кончились, — всхлипывает Глеб. — Держи. Мирон протягивает ему пачку его любимого «Сенатора» и осторожно целует напоследок, после чего возвращается в класс, охрипшим голосом командуя: — Бензол от любого циклического углеводорода отличает наличие очень плотного ароматического кольца. Запишите уравнение для превращения ацетилена в бензол, пожалуйста. К доске пойдёт Сахаров.