Suffocation

Оба учителя сидят молча, максимально напряженно, и следят за местом встречи, на котором топчется Рома, ёжась от холода. — Он просек что ли, что мы его ждём? — осведомляет Евстигнеев, ерзая на сиденье. — Нет, — холодно отрезает Фёдоров. — Вон он, подъезжает. Ваня оживляется, разглядывая чёрный «Мустанг», из которого неспешно выходит Бобо, отдаёт бегунку товар и садится назад. Мирон жмёт на педаль и осторожно едет за ним, держа дистанцию, чтобы не заметил. — Осторожнее, — цедит сквозь зубы Евстигнеев. — Вдруг поймёт, что мы за ним едем? Фёдоров ответ ничего не говорит, а холодно продолжает вести автомобиль. Они едут так минут двадцать, пока не тормозят у какого-то клуба, где останавливается барыга. — Внутрь пойдём? — спрашивает Рудбой, провожая взглядом заходящего внутрь мужчину. — Пойдем, — отвечает Мирон. — Он меня видел, я сяду где-нибудь в углу, а ты следи за ним.

***

днём ранее… — Пожалуйста, не надо, — судорожно выдавливает блондин, загнанным зверем глядя на мулата со шприцем, забившись в угол клетки. Депо корчится чуть поодаль на полу, царапая короткими ногтями бетон. — Как феном барыжить — так ты первый, а как догнаться самому — так «нет»? — усмехается амбал, подходя ближе и наматывая длинные белые пряди на кулак, притягивая парня к себе и резко вонзая иглу в предплечье. Глеб стонет, шипит сквозь зубы от болезненного укола, а потом обмякает, заваливаясь на бок и оставаясь так лежать, пока мулат, брезгливо стряхивая с пальцев вырванные волосы, движется к другому мужчине, стоящему в дверях. — Пакуй обоих, вези в клуб, Бобо хочет поразвлечься. — Они обдолбанные к хуям. — Глаза завяжи, по дороге придут в себя. А потом парень чувствует лишь как его тащат по полу за капюшон толстовки, а следом вытаскивают и Артёма. У Глеба в голове непрозрачная муть, мучительное ненастоящее блаженство, толща темной воды, залитой в черепную коробку с убойной дозой кетамина. Он вслепую размазывает слезы по щекам, тихо скуля. Их привозят куда-то. Уже на полпути начинается отходняк, блондина колотит, встряхивает, но просто так умереть по-быстрому не получится. А очень хочется. — Мирон… — как мантру или молитву шепчет парень, — забери меня, пожалуйста… Но его никто не слушает, просто выволакивают с заднего сидения, проводя в, судя по тишине, служебный вход. А дальше тащат сквозь танцпол, донельзя забитый людьми, громкой музыкой и цветной иллюминацией, которая пробирается даже сквозь повязку на глазах. Но и этот круг ада заканчивается, когда его и Артёма заводят в просторную комнату, где снимают повязку, смачно дают по голове, а потом привязывают к шесту для стриптиза. Бульвар резко дергается, ставя подножку мулату, за что получает хлесткое «ах ты сука» и короткий выстрел в плечо. Но Депо терпит и нагло скалится в ответ, а разозленный мулат подходит и наступает ему на плечо тяжелым ботинком, заставляя закричать от боли. От болевого шока брюнет вырубается и Глеб остаётся совершенно один среди людей, желающих поизмываться над ним. Амбал гадко ухмыляется, доставая нож, и режет на парне одежду, отбрасывая лохмотья в стороны до тех пор, пока на Глебе не остаётся ничего. Блондину плохо, холодно, а, когда последний живой человек уходит из комнаты, и вовсе хочется взвыть от боли и обиды на все происходящее. Но дверь снова открывается и появляется барыга с широченной улыбкой. Он подходит близко-близко, опускается перед пытающимся прикрыться и сжаться в комок Глебом на корточки, приподнимает голову за подбородок, взглядывая в искристые зеленые глаза, и заискивающе шепчет: — Ну что, поиграем во взрослые игры?

***

— Он в приватную комнату зашёл, — докладывает вернувшийся Евстигнеев. — Надо идти за ним, — решительно сообщает Фёдоров, порываясь встать. Но сильная рука биолога не даёт ему подняться. — Не рыпайся, надо сначала отвести парней в безопасность, чтобы ему было нечем нам шантажировать, а потом уже донести свои условия четко и ясно, — расчётливо выдает Ваня. — Плюс, мы даже не знаем, тут ли парни. — Ты прав, — стараясь говорить спокойнее отвечает Мирон. — Подождём, пока он выйдет, и вытащим их. Ваня берет себе виски, зная, что лучше стреляется немного подвыпившим, и прикасается губами к бортику бокала. — Успокойся, Мир, чем ты спокойнее — тем больше шансов на успех, помнишь? — Я просто пытаюсь представить, что сейчас происходит с Глебом. Там, в той комнате. В глазах Федорова Евстигнеев видит очень нехороший огонь, жесткое маниакальное желание убить того, кто обидит его мальчика. Мирон мрачный и решительный, Ваня спокойный и сосредоточенный — им всегда было просто работать вместе. Бобо выходит из-за угла, довольно лыбясь направо-налево, а химик только дергается, до хруста сжимая челюсти и касаясь пальцами пистолета. Ваня незаметно качает головой. И лишь когда барыга выходит покурить на улицу, они встают и бесшумно, сливаясь с танцующей толпой, пробираются до двери в комнату, куда заходят вдвоём. Глеб лежит, свернувшись калачиком, обнаженный, избитый до лиловых, почти чёрных синяков, вздувшихся гематом и алых кровоподтеков, привязанный к пилону. Артем же распластан рядом без сознания. Мирон кидается к парню, начиная распутывать узел, пока Рудбой развязывает Бульвара. Химик переворачивает блондина на спину, отрывая его руки от живота, разглядывая рваное вспоротое отверстие с запекшейся кровью. Фёдоров ласково целует в висок, успокаивая, приподнимает на руки, стараясь сделать все по максимуму безболезненно. Голубин плачет мужчине в рубашку. Евстигнеев выбегает из комнаты, находя короткий путь до машины через второй вход, доносит Артёма, укладывая на заднее сиденье, а Глеба усаживает рядом, прикрывая наготу пледом, валяющимся в машине. Учитель стягивает с себя рубашку, отдавая её в руки парню, а потом дергает ствол из-за пояса, закрывая машину на ключ. Он ничего не говорит, просто подходит к барыге уверенным шагом, после чего стреляет практически в упор. Прежде, чем Бобо успевает что-то понять, на его груди расцветает алый бутон, раскрывает лепестки, кровью растекаясь по белой рубашке. Ваня молча ошарашенно стоит. Он знал, что Мирон способен на многое — идти против закона, угрожать, но это хладнокровное убийство его поразило. Он даже ничего не сказал, просто нажал на курок. Убитый преступник мешком оседает на пол, а Фёдоров тянет Ваню за руку назад к автомобилю. Звук выстрела был тихий, почти неслышный, глушитель работал все так же отлаженно. В клубе вперемешку с музыкой никто и не заметил, наверное. — Поведи, — коротко просит химик, кидая Евстигнееву ключи от машины, сам садясь к Глебу назад. Тот мгновенно жмётся, прикрываясь, загнанно глядя на учителя. — Мир, ты пришёл… — Конечно я пришёл, лап, как я мог тебя кинуть? — шепчет Фёдоров, а парень, выдохнув облегченно, ложится на колени учителю. Мирон сдавливает снова начавшую кровоточить рану на боку, мягко гладит по голове, пересекаясь взглядом с Евстигнеевым в зеркале заднего вида. — Иван Александрович? — чуть удивленно спрашивает блондин, приподнимаясь. — Вы?.. — Я все знаю и помогаю Мирону Яновичу, — спокойно отвечает биолог, продолжая вести машину. — Постарайся не шевелиться, иначе рискуешь сильно пострадать от кровопотери. Приедем, и я тебя зашью. Стреляли? — Били чем-то острым, в Тёму стреляли два раза, — тихо отвечает парень. Евстигнееву непонятно, что заставляет этих двоих быть вместе, что объединяет тощего мрачного десятиклассника и бритого татуированного учителя химии. Для него это так странно. Мирон любил женщин, а больше всех любил одну, которая бросила его, почти ничего не сказав. А тут это мелкое недоразумение с зелёными глазами и тонкими запястьями, любящими уколы и порезы от лезвия. Ваня смотрит на то, как ребёнок прячется у Мирона на груди, вжимаясь так, что, кажется, пытается приклеиться намертво. И Ваня совершенно не понимает их обоих. Глеб для него мальчик, в меру уставший, в меру затюканный, в меру злой и не в меру худой. Рудбой, как его классный руководитель, знает, что у него хорошие оценки по русскому, истории и английскому, что он не любит ездить на экскурсии и ездит на них только для того, чтобы не видеться с родителями. А когда сидит в автобусе, залезает на последние сидения, затыкая уши наушниками и игнорируя все происходящее вокруг. Ещё Ваня знает, что парень курит, неоднократно ловил его за этим занятием в туалете, отчитывал, но никогда не сдавал, вспоминая себя в его годы. О наркотиках Евстигнеев только догадывается, ни разу не заметив упоротого Глеба, но, зная Бульвара, он догадывался о чем-то подобном. Мирона Ваня знает отлично, знает, о чем тот думает по ночам, знает, что любовь всей его жизни бросила его во второй вторник, сентября, знает, что он любит чай и пьёт кофе только по вечерам, потому что он, почему-то, от него засыпает. Знает, что до сих пор не потратил заработанные на наркоторговле сорок миллионов рублей, потому что не на что и не на кого. Знает, что Фёдоров, пока варит МДМА, никогда не пьёт кофе, потому что один раз пропустил пик кипения и колбу с амальгамой разорвало к чертям и разметало по кухне. Ваня знает, что Мирон никогда не пьет пиво по пятницам, правда не знает, почему, но химик говорит, что и сам не знает. Знает, что Фёдоров все время кладёт футболки на правую полку, а штаны на левую, знает, что он не любит спать один на двухместной кровати, знает, что он всегда покупает жвачку с ментолом и только с ментолом. Евстигнеев знает о Мироне почти все, но не знает, почему тот любит неказистого, совсем ещё юного блондина. Рудбой и сам не замечает, как подъезжает к дому Федорова. Химик выносит шипящего от боли Глеба на руках, а Ваня забирает из машины Артёма, все ещё пребывающего без сознания. Уже в квартире Мирон заносит Глеба в ванную, тщательно смывая кровь с его тела, пока тот шепотом говорит ему о том, как ждал его. Кольцо мышц надорвано, кровь запеклась на бёдрах, а у учителя в голове рождается мстительное удовлетворение вместе с образом трупа драгдиллера. Он посмел тронуть мальчика и поплатился за это жизнью. И мужчину это ничуть не огорчает. У Голубина на теле нет живого места в прямом смысле. Люди Бобо, очевидно, совсем не разбирались, куда бить. Рана в самом низу живота, где-то справа, вновь начинает кровоточить, и Мирон забирает парня из ванной, одев в свои домашние штаны. Штаны с Глеба спадают, но он затягивает веревочку на максимум, чуть стеснительно краснея. — Тише, лап, сейчас Иван Александрович все сделает… В комнате Евстигнеев уже закончил с Артемом, наложив ему повязку на обе пулевых и достав из одной пулю. Вторая прошла насквозь. — Как он? — осведомляется Мирон, укладывая свою драгоценную ношу в виде хрупкого блондина на свою кровать. — Нормально, жить будет, в плечо попали неудачно, а с ногой похромает недельку и будет бегать как горный козел, — отвечает Рудбой. — С рукой все хуже. Там перебито сухожилие, я зашил, все должно прийти в норму, но рука не будет двигаться ещё где-то месяц. Правая рука, везунчик, писать не будет. Мирон коротко усмехается в ответ на шутку, чуть отодвигаясь с прохода и давая Ване подлатать Голубина. — У-у-у, вот это тебя, конечно… — тянет биолог, приспуская штаны и рассматривая окровавленное, почти черное от синяка пятно. — Тут точно шить придётся, у меня анестезии нет, поэтому будет больно. Я постараюсь аккуратно, но это небыстро. И ещё, когда зашью, желательно поменьше шевелиться. Глеб только кивает, морща нос на сообщение о боли. И тогда Рудбой приступает. Голубин стонет, кривится, сжимает руку Мирона, но терпит холодную медицинскую иглу, беззастенчиво проникающую сквозь кожу. Ваня заканчивает шить, когда на часах уже половина третьего ночи. Фёдоров стелет ему на диване на кухне, укрывает пледом Депо, а сам ложится с мальчиком, мерно гладя того по спине.