Suffocation

Глеб возвращается к утру, наверное, потому что устал и замёрз. Возвращается к Мирону, потому что идти больше некуда. Скидывает обувь в коридоре и прямо в одежде залезает под одеяло, прижимаясь к уже заснувшему мужчине. От него пахнет кофе и разрывающей нежностью. Фёдоров шепчет «я люблю тебя», Голубину почему-то отчаянно кажется, что не его. Утром, сразу после завтрака, наскоро собравшись Глеб с Варей едут за вещами девушки, оставив Мирона дома разгребать дела, появившиеся за время его отсутствия на работе. Заканчивает он неожиданно быстро, ещё до их возвращения. И незаметно сам для себя, достаёт из чулана небольшую картонную коробку. Там маленькие безделушки и плюшевые медведи, старые, забавные письма и стихи. Даже переписка на салфетке с чайными разводами, из самолёта. Сердце сжимается в болезненном порыве и хочется выть и ломать всё вокруг, как в первый раз. Бросив в стену картонную предательницу, Мирон выходит на лестничную клетку. В подъезде сыро. Лампочка мигает и отдает грязно-жёлтым, где-то щёлкает дверной замок. Он не ебался с Варей, зато трахал Глеба. Мирон, в общем-то, не верит в эзотерику, но сегодня отличный гороскоп для того, чтобы совершить самоубйство.

***

Мирону отчаянно не нравится то, что творится у него в квартире. Тихая однушка на одного превращается в ебаный бордель. Ваня собирает какие-то документы на усыновление, раскидав бумажки по полу в комнате, Глеб сидит в телефоне, лёжа на плече у оживлённо болтающего Депо, Варя заняла всю кухню готовкой и наведением «семейной» обстановки. А он сам даже не знает, куда себя здесь приткнуть. Разве что в туалет. — Комиссия придёт через полчаса, я пойду, — сложив все документы в папку, сообщает Рудбой уже из коридора, надевая на себя пуховик. — Все документы тут, отдадите их. — Хорошо, — хмуро бросает химик. Глеб с Артемом мгновенно закрываются, начиная долгий разговор про русский рэп и ещё что-то своё. — Как дела? — просто так осведомляется Федоров, чтобы не молчать, стоя по середине кухни. — Ничего, — коротко улыбается Варя. — Тортик уже приготовила, в холодильнике стоит, глянь, если хочешь. Мирон заглядывает и бросает доброжелательно: — Выглядит круто. — На вкус ещё лучше, — игриво усмехается девушка. И вроде все совсем как те пару лет назад, и она все та же, и он все такой же, и домашнее все, родное, уютное, правильное до жути. Но что-то во всем этом правильном режет Мирону глаз, и почему-то кажется совсем не таким, каким быть должно. Он подходит к ней сзади, неловко занося руки, чтобы обнять, но не решаясь. — Уже знаешь, кто будет? — Девочка, — тихо отвечает она, переворачивая курицу. — Поздравляю. — Ты правда не злишься? Он запинается. Он ведь злится. Точнее он не злится, и уже просто ничего не чувствует к ней. Не чувствует ведь, да? — Нет. — Я рада. Я много думала обо всем, — чуть тормозит, подбирая слово, — этом, и понимаю сейчас, что была не права. Все бы сейчас могло быть совершенно по-другому, представляешь? С трудом. Мирон вообще уже мало что представляет, заплутав на спутанной дорожке произошедших событий. — Точнее все было бы так же, но, — она коротко обводит взглядом кухню, — но взаправду. Звонок в дверь прерывает этот неловкий разговор. Мирон резко сменяет выражение лица с «я, блять, запутался» на «я примерный семьянин» и идёт открывать. За дверью несколько человек в куртках и деловых костюмах во главе с полноватой улыбчивой женщиной лет пятидесяти. — Добрый день! — радушно приветствует Мирон. — Добрый, — улыбается глава комиссии. — Проходите, раздевайтесь, рады вас видеть. Он вежливо принимает куртки всех троих вешая на вешалки в гардероб. — Мирон Янович, — представляется Фёдоров. — Марина Петровна, — дружелюбно отвечает женщина. — Вот тут, в папке, все необходимые документы. Она принимает папку из рук, отдавая её своей молодой коллеге. — Юлечка, займись документами, пожалуйста, хорошо? Строгая брюнетка лет двадцати пяти кивает, забирая папку. Варя выходит из кухни в фартуке с мягкой улыбкой на лице: — Добрый день! Марина Петровна мимолетно осматривает квартиру, спокойно двигаясь на кухню. — Тортик, чай… Будете? — предлагает девушка. — Сама пекла. — Да нет, мы все смотрели уже, нам бы просто лишний раз убедиться, что все так, как на бумаге, — тепло улыбается женщина. — Это просто формальность. Мирон спокойно обнимает Варю за плечи, пока женщина обходит кухню, а вторая — помладше, ванную. — А ребёнка можно увидеть? — Да, конечно, — чуть хрипловато отвечает Фёдоров. — Он с другом в комнате просто болтает. Глеб! Блондин мгновенно выходит из двери, чуть смущенно бросая своё детское «здрасьте». — Глеб, да? Так вот… Глеб, тебе как вообще тут? Хорошо живётся? — Отлично, — максимально приятно улыбается он. — Правда, круто. — Ладно-ладно, — смеётся женщина, — я и сама все вижу. Беги к другу назад, не буду вас отвлекать. Он быстро ускользает в комнату. — Юль, ну как документы? — Все нормально. Все бумаги есть, всё грамотно оформлено. Никаких претензий, — сухо бросает девушка. — Ну и хорошо. Все, тогда мы не будем вас мучить. Даём согласие на опекунство. Распишитесь вот на этих листках, пожалуйста. Она выкладывает на стол несколько скреплённых степлером листов, Мирон и Варя расписываются везде, где нужно. — Поздравляю, — улыбается Марина Петровна, — теперь вы родители! Мы побежим тогда… И следом вся комиссия одевается, выходя из квартиры и вежливо прощаясь. Едва закрывается дверь, Варя тихо выдыхает с облегчением. Мирон садится с ней совсем рядом на диван. Она осторожно берет его руку. — Знаешь, я рада за Глебку. Я хотела бы, чтобы у моего ребёнка был такой отец как ты. И тянется к нему. Она целует. Он не отвечает и не отталкивает, просто замирает, чувствуя себя на острие ножа, словно выбирать приходится между жизнью и смертью. Глеб заходит на кухню. Молчание длится секунд тридцать. И это очень долго. Чертовски долго. Варя неловко отстраняется, Фёдоров же только приоткрывает рот, не зная, что сказать в своё оправдание. — Сука, — едва слышно роняет мальчик. И лишь потом выходит из квартиры, забрав с собой только куртку. Мирон молчит. Варя молчит. Из комнаты выходит Артем, удивленно спрашивающий: — А что произошло?

***

Глеб слушает этот трек на повторе. Моя любовь, ты не знаешь, где я… Я на самом дне притона Он слышал об этом месте от заядлых наркоманов, ширяющихся герычем, методроном и другой тяжелой поеботней. Притон, ни дать, ни взять. Недостроенная гостиница в самой заднице Москвы. Он лежал и смотрел в потолок около полуобвалившейся стены, разрисованной хуями, пентаграммами и чем-то ещё. Я в хламину… Но во мне будто половина Тебя Он никогда не думал, что окажется тут. Потому даже не представлял, что значит потерять все. А тут оказывались именно такие — потратившие все, что у них было. Начиная семьёй и заканчивая собственным здоровьем. Волнуюсь или я потею? В кармане крайняя тонна, И район стелет поляну, И все прям, как по плану, с утра… Он пустил по венам не героин. Вместе с наркотиком, смешавшись с кровью, течёт отчаяние. Включен авиарежим. Мирон его не найдёт. Потому что Глеб не хочет мешать их нормальной любви. Совсем близко слышно крики и истерический хохот. Чуть дальше — полные боли стоны. Где-то там, на другом конце огромного города, Мирон крушит свою квартиру, отказываясь от впихиваемых в него Евстигнеевым успокоительных. Я кричу им всем, они улыбаются. Я кручу, верчу сигу в грязных пальцах. На самом дне притона.