Пятьсот оттенков красного

Ноги уносят мои руки и туловище. И голова отправляется следом. словно с похмелья, шагаю по улице я, мозг переполнен сумбуром и бредом.

Когда всё становится очевидным, уже поздно: он привязывается к Ячиру, словно бродяжка, которую добрый в своей несокрушимой доброте прохожий кормит всего-то-разочек, не осознавая, что даёт причину надеяться на нечто большее. Так вот, в один день Ичиго осознаёт, что ставит мелкого лейтенанта одиннадцатого отряда на то же социальное место в своём мировоззрении, что и сестёр. Какое-то время он размышляет, на кого же шинигами больше похожа, приходит к выводу, что она, скорее, нечто среднее между Юзу и Карин (и имеет немного даже от него самого, то есть, от настоящего Зангетсу в самые лучшие его дни), обречённо стонет, но от привычки таскать в Сейретей разные безделушки никак отделаться не может. Ячиру благосклонно всё принимает: тискает розовых кроликов, которых потом нагло ворует Рукия, жмякает медведей (таких обычно дарят на День всех влюблённых парни своим девушкам) и трескает новинки в мире сладостей со страшной скоростью. Кенпачи на это безобразие только добродушно скалится, порой украдкой отгребая себе несколько конфет, даже не пытается гостя убить и никому не даёт подкалывать чужой сестринский комплекс. Суровые вояки его отряда с первого рёва понимают, что Куросаки в принципе проще обходить по широкой дуге и не соревноваться за его внимание хоть с кем-либо из высшего офицерского состава. А то мало ли — ещё зашибут. И далеко не ненароком. Веселье это тянется, к слову, как начинка у шоколадных батончиков, несколько месяцев, никем абсолютно не пресекаемая. Наоборот, только поощряется: Аясегава проявляет свои навыки в травоведении и соблюдении церемоний, так что в какие-то дни они все — Ичиго, Иккаку, Юмичика, Ячиру и Зараки — тихо чаёвничают, обсуждая всякие мелочи. — Эй, Ичиго, — радушно гудит Кенпачи, держа в огромной лапище изысканную фарфоровую чашечку самого розового из розовых цветов; временный шинигами привыкает к странному сюрреализму на третьи такие посиделки, когда чашки сами собой установились за определёнными людьми; кажется, что если Зараки неправильно пошевелит пальцем, фарфор рассыплется крошевом, — когда сдохнешь, приходи ко мне в отряд. Я тебя четвёртым офицером сделаю, — он довольно жмурится, полуразвалившись на татами и прихлёбывая изредка чай. — Выбью из тебя всю дурь окончательно, образцовым богом смерти сделаю!.. «Ага, образцовым — в твоём понимании, Кенпачи, это значит машиной смерти», — думает Ичиго, лениво делая глоток. Мысли тоже текут медленно, как будто для прорыва им нужно преодолеть какую-то вязкую субстанцию, что и занимает так много времени. Из щели в крыше ему прямо в глаза светит солнечный луч. Он жмурится, хватает из пакета пончик с фиолетовой глазурью и белой посыпкой поверх неё, невольно вспоминая Рируку: — Окей, я подумаю над твоим предложением. Но ты же понимаешь, что с моей удачей Готею скорее придётся создавать отдельный отряд из меня самого. Да и рано думать о смерти: мне и двадцати-то ещё нет. — Ой, если рыжик умрёт слишком рано, то он не сможет нам приносить сладости из Мира Живых! — разочарованно дует губы Ячиру. — Так что живи так долго, как сможешь! Ичиго улыбается, щурясь. — Конечно. Иногда в гостях так же хорошо, как и дома. А иногда — даже лучше.