Feeling Sun (I'm No Longer One)

Четыре часа для поездки не такой уж долгий срок, это даже здорово, правда: с открытыми окнами и кондиционером на полную, с солнцем, согревающим руку, которую он высунул из машины и ветром, играющим с его волосами. Но этого достаточно, чтобы начать думать о Микки, и Йен не может остановить себя от размышлений о том, как Микки может отреагировать на их внезапное появление, по шкале от одного до выгоняя их под дулом пистолета. Этого достаточно, чтобы вспомнить последний раз, когда он отправился в импровизированное дорожное путешествие с сыном Микки на заднем сиденье и всей семьей, разыскивающей его. Он возится с радио, пытаясь найти частоту, которая бы не транслировала кантри, христианский поп или национальное общественное радио, и в итоге с разочарованным стоном выключает его. Пальцы начинают стучать по приборной панели, исследуя альтернативные возможности воспроизведения музыки. Здесь есть USB-порт, но ни у кого из них нет mp3-плеера, да и провода, которым можно было бы подсоединить устройство. – По-моему, в бардачке есть несколько дисков, – говорит наконец Лип. Он рулит правой рукой, высунув левую, с сигаретой, в окно. Йен мимолетно думает о том, чтобы одолжить одну, но затем быстро подавляет порыв. Нервы – не повод возвращаться к старым привычкам, как бы это ни было заманчиво. Вместо этого он сосредотачивается на своем поиске и наконец-то находит CD-бумажник за руководством пользователя, пачками салфеток и старой губной помадой. – Бах, Гайдн, Моцарт? – читает он обложки недоверчиво. – Рах… что? – Рахманинов, – подсказывает Лип мимо делом, даже не подглядывая. – Банально, как по мне, но тебе должно понравиться, ты ведь питаешь слабость к восточноевропейцам. Йен закатывает глаза и даже не утруждается сказать, что Микки считается украинцем, как и Мэнди… и в любом случае, их вкусы не так различаются, как говорит Лип. Вместо этого он сосредотачивается на очевидном: – Черт возьми, как ты умудрился докатиться до того, чтобы трахаться с телкой, у которой в машине нет ничего, кроме классической музыки? Лип смеется, и наконец в выражении его лица нет задумчивости. Йен думает, что это может быть знаком того, что он начинает преодолевать эту ситуацию. – Не спрашивай меня, – отмахивается Лип. – Может быть люди просто начинают любить подобное, когда взрослеют, знак зрелости или еще какая фигня. – Зрелость? Ха, да ты переспал с горячей мамочкой, чувак, – ухмыляется Йен. – Ты понимаешь, что теперь не можешь подкалывать меня по поводу Ллойда? Лип хмурится: – Тебе было пятнадцать, мужик, – возражает он, – мне двадцать. И это все еще делает его извращенцем. – Ну, да, – самодовольно лыбится Йен. – Мы хотя бы не заставляли его жену наблюдать за нашим сексом. – Фу, – тянет Лип, – мне не нужна эта картинка в моей голове. – Видишь? – парирует Йен. – Теперь ты знаешь, как я себя чувствую. Лип выглядит так, будто хочет казаться оскорбленным, но не может собрать достаточного количества негативной энергии. – Я думаю, что там есть и более интересные вещи, – говорит он вместо этого, и Йен пролистывает бумажник до конца. То, что он находит: Леонард Коэн, Брюс Спрингстин, Боб Дилан – действительно небольшое улучшение по сравнению со всем тем классическим дерьмом, но также это заставляет его вспомнить о странной коллекции Микки, состоящей из хеви-метала и инди-рока: рассыпанной горы потертых кассет с рукописными этикетками, которые Микки так упорно защищал от ласковых поддразниваний Йена. Йен яростно моргает и уже собирается отбросить диски в сторону, когда знакомое название цепляет его глаз. – О, – он достает диск и поднимает его так, чтобы Лип увидел. Лип поворачивает голову, и Йен видит, как его глаза расширяются. – О, – вторит Лип, его рот кривится. Йен опускает взгляд на диск, разрываемый противоречивыми эмоциями, но в конечном итоге со вздохом вставляет его в проигрыватель. Он не совсем уверен хочет ли слушать это, но в то же время не может себя заставить положить диск обратно. – Звучит знакомо, – выдает Карл с заднего сиденья, как только начинает играть первая песня. Он придвигается вперед так, чтобы положить руки на спинки передних сидений, наклонившись между ними. – Не думал, что ты вспомнишь, – говорит Лип, звуча удивленно. – Сколько тебе было, два? Йен быстро считает и кивает в подтверждение. Кажется, все правильно. – Это The White Stripes, – объясняет он, откинувшись на сиденье так, чтобы Карл мог слышать его сквозь музыку. – Фрэнк и Моника взяли нас в дорожное путешествие на фургоне тем летом. Ну, – признает он, – в очень короткое путешествие. Оно закончилось, когда копы взяли их за непристойное поведение в общественном месте где-то в Висконсине, – он пытается прогнать необоснованную меланхолию, встряхнув плечами. – Мы провели большую часть времени, пытаясь убедиться, что ты и Дэбби накормлены и не выбежите на проезжую часть, потому что Фрэнк и Моника постоянно были обкурены до мозга костей. Хотя, до поры до времени было здорово, – добавляет он задумчиво вопреки самому себе. – Одно из лучших лет. – Совсем этого не помню, – говорит Карл, звуча разочарованно. – Ты был совсем малышом. Я удивлен, что ты помнишь музыку, – улыбается Йен своему брату. – У них был альбом на кассете, играл снова и снова всю поездку. Лип смеется: – И в тот момент, когда они его выключили, Дэбби начала петь Fell in Love with a Girl, – стонет он. – Эта песня меня в ебанных снах преследовала. – Хм, – Карл выглядит удивительно грустным, и Йен не может сказать: это из-за того, что он не разделяет это воспоминание со своими братьями, или потому что практически нет шансов, что родители возьмут их в дорожное путешествие снова. Он отворачивается к передней части машины не в силах больше наблюдать это покинутое выражение на лице его брата и начинает отбивать большим пальцем ритм песни на своем бедре. Затем играют Dead Leaves и the Dirty Ground, и по какой-то причине это заставляет его снова подумать о Микки. Он приподнимает окно, чтобы опереться лбом на стекло, и закрывает глаза, чувствуя вибрацию двигателя в своей голове. Он не говорил с Микки с того дня, как они расстались, дня его возвращения из злосчастной поездки к Монике. По правде говоря, он не помнит многого с того времени, знает, что не сможет воспроизвести все, что сказал тогда, хотя и абсолютно уверен, что это было болезненно, жестоко и подло, потому что изображение, которое застряло в его голове – выражение лица Микки, когда он сказал ему, что все кончено. Абсолютная беспомощность в его глазах. Все остальное он помнит смутно, воспоминания размыты завесой депрессии, тянущей его на дно, и чем лучше ему становится, тем более отстраненным он чувствует себя от тех вещей, что сказал и сделал, как если бы они были чьими-то чужими воспоминаниями, как если бы он смотрел фильм о чьей-то чужой жизни. Иногда он задается вопросом, возможно ли чувствовать себя настолько виноватым за то, что он даже не может вспомнить, хотя с ним уже все в порядке. – Ты знаешь, я вообще-то понятия не имею, куда ехать, – выдает Лип внезапно, выдергивая его из клубка постоянно вращающихся мыслей. – Надеюсь, у тебя есть адрес. – Есть, – кивает Йен и нащупывает свой телефон. – Мэнди прислала его, когда переехала. После того, как Кеньятта смылся с той шлюховатой официанткой из Блумингтона, – он вбивает адрес в навигационную систему (потому что да, это именно такая машина) и ждет, когда устройство рассчитает маршрут. – Похоже, что ехать еще около получаса, – наконец объявляет он, и голова Карла вновь появляется с заднего сиденья. – Мы скоро будем на месте? – спрашивает он. – Сколько тебе, пять? – отвечает вопросом на вопрос Лип, и Карл скрещивает руки на груди, дуясь. – Мне нужно отлить, мужик, – объясняет он. – И я снова голоден. – Остынь, приятель, – умиротворенно говорит Йен, потому что посредничество между Карлом и Липом приглушает страх его потенциального воссоединения с Микки. – Мы почти приехали. Адрес приводит их к в целом приличному дому, находящемуся в целом в приличном районе Колумбуса, Индиана. При определенном толковании слова «приличный», конечно, но поскольку планку они устанавливают довольно низко, «приличный» – подходящее описание. Йен позволяет себе быть отдаленно оптимистичным до того момента, когда они стучат в квартиру №3 на втором этаже здания. Женщина, открывшая дверь, чернокожа, очень беременна и точно не Милкович. – Чем могу помочь? – спрашивает женщина насторожено, но все же не совсем недружелюбно. – Мы здесь, чтобы увидеть Мэнди? – пытается объясниться Йен и смотрит с нарастающим подозрением на то, как ее лицо не выказывает никаких признаков узнавания. – Простите, – она вертит головой, – здесь нет никакой Мэнди. – Но это ее квартира, – настаивает Йен, потому что он знает, что это тот дом, о котором Мэнди писала ему в сообщениях. – Никого с именем Мэнди здесь нет, – повторяет женщина громко и медленно, выделяя каждый слог, как если бы она думала, что это единственный способ достучаться до него. – Ты уверен, что адрес правильный, Йен? – наконец-то Лип спрашивает хоть что-то разумное, и Йен врезается в него взглядом. – Да, я знаю, что это правильный адрес, я не тупой, понятно? – шипит он. Он игнорирует скептический взгляд женщины и то, как Карл пододвигается ближе к Липу. – Она написала мне, когда приехала сюда, и я отправил ей открытку. Она сказала, что получила ее. –Хорошо, хорошо, – говорит Лип примирительно, и Йен знает, что желание еще больше наорать на своего брата иррационально. – Как долго вы проживаете здесь, мэм? – спрашивает Лип – весь идеально вежливый и с чарующей улыбкой – и женщина закатывает на это глаза. – Пару месяцев, – отвечает она. – И не называй меня мэм, ради Бога, я Мэган, ладно? – Ладно, Мэган, – говорит Лип, заканчивая этот цирк. – Вы знаете что-нибудь о человеке, который жил здесь до вас? – О, – говорит она медленно, кивая так, будто только что что-то вспомнила. – О, это та, кого вы ищете? Темные волосы, эмо-готовский образ, всегда злая? Йен думает, что, может быть, ему должно быть обидно за Мэнди из-за этого описания, но оно не полностью ошибочно, и по большей части он просто слишком рад слышать, что они приехали сюда не просто так, чтобы возмущаться. – Похоже на Мэнди, – признает он, и Мэган склоняет голову. – Никогда не слышала ее имени, – задумчиво говорит она, – но фамилия звучала как-то по-польски что ли… – Милкович, – вставляет Йен, и она кивает. – Именно, – говорит она. – Так что, вы ее ищете? – Похоже на то, – быстро говорит Лип. – Вы знаете, что с ней случилось? – Она съехала, – отвечает Мэган и в ее голосе слышно «это же очевидно». – Сказала, что съезжается со своим «братом», – добавляет она, расписывая руками воздушные кавычки. – Не знаю, почему они думали, что нужно мне врать, – пожимает она плечами, указывая на свой живот. – Я имею в виду, это мой третий, и я никогда не была замужем. Йен открывает рот, еще не уверенный в том, что хочет сказать, но его перебивает Лип. – И как ее «брат» выглядел? – спрашивает он, имитируя кавычки Мэган, и полностью игнорируя смертельный взгляд, который посылает ему Йен. Она ухмыляется: – Коротышка, – вспоминает она. – Тоже кажется злым. Карл тихо фыркает. Йен абсолютно уверен, что его брат пытается сдержаться ради него, но не совсем уверен, что чувствует: благодарность или раздражение? – Они оставили вам адрес или хоть что-то? – задает вопрос Лип, и Мэган пожимает плечами. – Кстати, да. На случай, если придет их почта, – признает она, но ее голос приобретает оттенок настороженности. – Откуда, вы сказали, знаете ее? Я имею в виду, не поймите меня неправильно, парень назвал моего сына «маленький выблядок» прямо на его глазах, так что я не чувствую особого желания защищать их. Но я буду чувствовать себя дерьмово, если окажется, что вы преследуете их из-за карточного долга или чего-то еще, а потом узнаю из новостей, что вы нашли их и прострелили им головы. – Ради Бога, – хмыкает Карл, – если бы мы хотели убить их, то не назвали бы наших имен. На это она поднимает брови: – Это бы звучало куда более убедительно, если бы вы их все-таки назвали. – Мы их друзья, – в отчаянии говорит Йен и вытаскивает свой телефон. Он не… они зашли уже так далеко, он не уйдет без адреса. – Мы друзья, ладно? Смотрите, я… – он возится с сенсорным экраном, пролистывая фотографии. – Вот, – выпаливает он и держит телефон так, чтобы ей было удобно смотреть. – Это Мэнди и я. Если Мэган и удивлена тем фактом, что они оба высунули языки на фотографии, то она ничего не говорит. – А это Мэнди и Лип, – продолжает он, перелистывая на следующее фото. Лип замирает рядом с ним, и он вспоминает, что никогда не показывал эту фотографию, снятую однажды утром, когда эти двое сидели на задней лестнице дома Галлагеров, одетые в футболки и боксеры, плечи – соприкасаются, пальцы – разделяют кружку кофе и сигарету. – А это, – говорит он, возвращаясь к своей заставке, которую он так и не смог поменять, даже не смотря на то, что он каждый раз чувствовал укол сожаления, бросая на нее взгляд, – это Микки и я. Мэган смотрит на последнюю фотографию дольше всего. – Хм, – наконец-то выдает она, – я полагаю, что ее «брат» был действительно ее братом. Кто бы мог подумать, – она пожимает плечами. – Хорошо, – говорит она, – я дам вам их адрес. Но окажите мне услугу и отвезите им пару писем. Избавит меня от необходимости перенаправлять их, – она оглядывает их сверху-вниз. – Ждите здесь, – указывает она, и закрывает дверь прямо перед их лицами, но возвращается почти мгновенно с небольшой пачкой конвертов и клочком бумаги, который она без дальнейшего протеста передает Йену. Йен щурится, чтобы рассмотреть записку, признавая каракули Мэнди, которые со временем расшифровать легче не стало. Лип подходит к нему достаточно близко, читая через плечо, и Йен ощущает его дыхание кожей. – Харрисбург, Кентукки, – разбирает Лип, и, как только Йен слышит это и осознает смысл слов, его сердце опускается. – Они… – Больше не в Индиане, – добавляет Лип сзади, и Йен может почувствовать, как тот поднимает руку, закрывая лицо. – Конечно же нет.