Feeling Sun (I'm No Longer One)

– Отлично поработали сегодня, – говорит Росс через плечо так, чтобы они могли услышать его сквозь шум трактора. – Я никак не ожидал, что вы так быстро расправитесь со всей вишней. Возьмите перерыв на остаток выходных, а в понедельник приступите к сбору смородины. Микки небрежно салютует ему с той серьезностью, с которой в принципе способен отдавать такие жесты. Его кончики пальцев почернели от вишневого сока, а загар темнее, чем был даже во время самого жаркого Чикагского лета, за исключением розовых пятен на носу, где кожа уже сошла. Он заявил, что солнцезащитный крем для девчонок, и серьезно поплатился за это. И тем не менее, он выглядит расслабленным, более непринужденным, чем когда-либо. Если она посмотрит в зеркало, то наверняка увидит то же на своем лице. Забавно, как бывает в жизни: еще месяц назад они были городскими существами, едва ли покидавшими Чикаго – она даже не может вспомнить, пересекала ли она границу штата до того, как Лип взял ее на своем фургоне с мороженным на поиски ее сводной сестры Молли. Но потом Мэнди пришлось бежать от воспоминаний о руках Липа на ее коже, от чувства вины из-за черной зависти, которую она испытывала, когда смотрела, как ее брат и Йен играют в семью, словно одна из тех богатых гей-пар, которые скупали недвижимость по соседству. А Микки пришлось бежать от пистолета Сэмми, кулаков Терри и призрака того, кто когда-то был Йеном. Затем им пришлось бежать уже вместе, когда Кеньятта – обозленный и с ненавистью в глазах – вернулся за ней. Каким-то образом город прожевал и выплюнул их черт-те где посреди Кентукки, и вот они уже собирают вишню, сажают картофель и забивают цыплят в обмен на две небольшие кровати в заброшенном трейлере неподалеку от пруда, да долю собранного ими урожая. Росс и его семья читают молитву перед ужином, каждое воскресенье ходят на службу в лютеранскую церковь, что в соседней деревушке. Но они никогда не обращают внимания на тату Микки или пирсинг Мэнди, никогда не задают вопросов, в ответ на которые бы пришлось соврать, и когда лето закончится, то Росс запрет трейлер на зиму, а Мэнди и Микки двинутся дальше, и все будет идти своим чередом. Мэнди откидывает голову и закрывает глаза от солнца, неосознанно почесывая комариный укус на левой руке. Она ощущает, как трактор повернул направо, прямо на гравийную подъездную дорогу, которая ведет к стоянке у пруда, и начинает размышлять о том, из чего дома можно приготовить что-нибудь ужиноподобное. Оказывается, готовка куда сложнее, когда ингредиенты не извлекаются из банки. Потерявшись в мыслях о новом картофеле и свиных сосисках, она не сразу понимает, что Росс разговаривает с ней, и открывает глаза. – Похоже, у вас посетители, – говорит Росс, указывая по направлению к их трейлеру. Мэнди щурится против яркого послеполуденного солнца. Какая-то машина однозначно припаркована на обочине дороги, дорогая машина, и Мэнди абсолютно уверена, что их знакомые на таких шикарных автомобилях не ездят. Она переглядывается с Микки. Тот пожимает плечами, будто ему и вовсе все равно, но она может различить знакомое напряжение, рождающееся в районе его плеч. Он начинает разминать кулаки, и – она уверена – даже не отдает себе в этом отчета. Росс возвращается и останавливается на перекрестке, не трудясь выключить двигатель, и смотрит на них неуверенно: – Хотите, чтобы я подождал? – спрашивает он, но Микки отмахивается, а Мэнди отрицательно качает головой, неуклюже пытаясь изобразить улыбку. Если этот некто связан с их отцом, то лучше бы Россу здесь не быть. По правде говоря, носить ружье за поясом, пока собираешь вишню – не вариант, да и она абсолютно уверена, что последний раз в драку Микки ввязывался в Индиане, когда ударил какого-то козла, который пытался к ней подкатить. Но она точно знает, что Микки все еще повсюду носит с собой кастет в заднем кармане его джинсов, к тому же они провели последние несколько недель, таская тяжелые ящики, так что они вполне себе в форме. Росс выглядит неубежденным, но не возражает. – Не забудьте вишню, – просто говорит он, и убеждается, что Микки забирает коробку, прежде чем спрыгнуть с тележки. – Увидимся в понедельник, ребята. Он отъезжает по направлению к своему уютному дому, горячему ужину и выводку гиперактивных детишек, и они кивают и машут, смотря ему вслед, пока он благополучно не скрывается за поворотом. Когда они разворачиваются, то видят, что кто-то облокотился на машину. Мэнди наблюдает за парнем, переминающемся с ноги на ногу: к нему, огибая капот машины, направляется еще кто-то. В этих чужаках есть что-то знакомое, думает она, хотя и не знает, что именно. – Думаешь, это отец? – спрашивает она с сомнением, потому что она действительно думала, что они убежали достаточно далеко, потому что она действительно думала, что они смогут дождаться его следующей ходки, которая – безусловно – не за горами, которая – она надеялась – может стать последней для Терри Милковича. Микки хмыкает: – Ты правда думаешь, что чертов Терри знает хоть кого-то, кто ездит на такой охуенной машине? – Нет, – соглашается она, а затем бросает еще один взгляд, потому что один из незнакомцев продолжает двигаться, и, господи, она знает эту походку. – Что за херня, – выдыхает она. Рядом с ней Микки испускает придушенный возглас. – У меня крыша едет, или ты тоже их видишь? – О, вижу ясно как день, – подтверждает она. – Но, серьезно, что за хуйня? Приближаясь к машине, она вопреки своему здравому смыслу подумывает, не сон ли это. Есть в этой ситуации нечто сюрреалистичное, видеть этих ребят – из всех людей! – в Кентукки – из всех возможных мест! – когда ей уже удалось убедить себя, что, скорее всего, они никогда не встретятся вновь. Они тоже волнуются, и ее захлестывает понимание того, насколько хорошо она их знает: Лип в его обычной боевой позиции: ноги на ширине плеч – руки в карманах; Йен с перекрещенными на груди руками – защитный жест – его глаза не выражают ничего; Карл, который неловко топчется на месте, не зная сбежать или остаться – он очень вырос с их последней встречи: уже не мальчик, но еще не мужчина. В итоге именно их нервозность окончательно убеждает ее, что все взаправду. Она еще не уверена, что именно чувствует. Но думает, что ей следовало бы злиться: на Липа за то, что не может оставить ее в покое; на Йена за то, что разбил сердце ее брату; на Карла за то, что не отговорил своих братьев от этой поездки – хотя, зная его, можно предположить, что это была его идея. Но так или иначе. После несчастливого проживания в Индиане, после самовнушения, что все к лучшему, что Кеньятта для нее в самый раз, после заключения, что Чикаго больше не ее дом, видеть их – словно выдохнуть наконец с облегчением, будто она кусочек паззла, слишком долго оторванный от своей картины. Она бросает быстрый взгляд на Микки, но не смотря на то, что знает своего брата как свои пять пальцев, не может сказать, что у него на уме. – Какого черта вы здесь делаете? – спрашивает он, аккуратно опуская ящик с вишней. Если бы он перефразировал, то вопрос мог бы стать угрозой, но сейчас он звучит скорее опасливо, чем гневно. Его тон удивительно не удивленный, и Мэнди предполагает, что он провел достаточно времени с Галлагерами, чтобы быть готовым ко всему спектру их неожиданных безумств. – Привезли вам почту, - ухмыляется Лип, когда становится понятно, что Йен не намерен отвечать, и Мэнди не знает, чего ожидать: гневной тирады Микки или, может, града ударов и летящих зубов. Но, видимо, она что-то пропустила после отъезда из Чикаго, потому что Микки просто приподнимает бровь и скрещивает руки на груди. – О, серьезно, что ли? – тянет он. – Так надрывался, чтобы попасть в колледж, и закончил почтальоном? – Ты жалуешься? – усмехается Лип, и Микки пожимает плечами. – Просто заметил. И что это за машина, мужик? Не думаю, что в почтовой службе США платят такие деньги. Карл широко ухмыляется: – Лип украл ее у своей горячей профессорши, – хвалится он. – Реально? – медленно произносит Микки. – Не думал, что ты такой, Филипп. – Да не крал я ее, – хотя его голос и пропитан раздражением, он тоже ухмыляется. – Просто позаимствовал. – Один хрен, – весело заключает Микки. – Ты пацану побег из тюрьмы организовал или тоже просто его позаимствовал? – Я не пацан, – протестует Карл. – И я не сбегал, меня выпустили. – Так-так, – говорит Микки и на этот раз это его серьезный голос. – Рад за тебя, мужик, но какого фига ты здесь делаешь? Я имею в виду, моя память уже не так свежа, потому что это давняя история, но, кажется, там было что-то вроде: не покидать штат, пока ты на УДО. Или это неприменимо к Галлагерам? Карл усмехается и открывает рот, чтобы – без сомнения – выдать что-нибудь остроумное, но его резко прерывает Йен, который делает шаг вперед и протягивает руку. – Мы можем поговорить? – спрашивает он Микки, и хотя он не умоляет, то явно мог бы, если бы этого хотел Микки. Микки хмурится, и в какую-то секунду Мэнди обеспокоена, что он на самом деле откажет, что он просто уйдет и ничего никогда не будет исправлено. Но Микки только пожимает плечами, словно говоря: почему бы и нет, а потом указывает куда-то по направлению к пруду. Без лишних слов они спускаются к воде, бок о бок, но не близко, дистанция как физическая, так и эмоциональная, Мэнди не помнит такого между ними. Она смотрит, как Йен нерешительно придвигается ближе, как он начинает говорить, и ей приходится отвести взгляд – не смотря на расстояние между ними, этот момент кажется слишком интимным. Пытаясь найти другую точку фокусировки, она почти сразу ловит взгляд Липа: он беспомощно пожимает плечами – на губах кривая улыбка. – Думаю, нам тоже нужно поговорить? – говорит он, облекая слова в вопросительную форму, как бы давая ей шанс отступить. Она рассматривает эту возможность, но всего одно мгновение, потому что не смотря на все и всех, она все еще очень рада его видеть. – В таком случае поможешь мне с ужином, – говорит она сухо и кивает головой в сторону трейлера, – раз уж выглядишь так, будто собираешься есть.