Feeling Sun (I'm No Longer One)

– Значит, это то, чем ты сейчас занимаешься? – спрашивает Йен, когда они останавливаются у кромки воды, может, и не за пределами видимости, но точно за пределами слышимости. – Батрачишь в Кентукки? Микки уверен, что Йен не хотел звучать насмешливо или укоризненно, но скептическое неверие в его голосе тоже по-своему оскорбительно. – Этим летом, да, – говорит он так буднично, как может, намереваясь не заглатывать наживку. – Почему бы и нет? Йен пожимает плечами – напряженность жеста предает его напускное спокойствие. – Я не знаю, – признает он неловко, избегая глаз Микки. – Просто не думал, что подобное для тебя. – Ну, – говорит Микки и вовсе не собирается звучать оборонительно, просто так получается, – может быть, ты не так уж хорошо меня знаешь. Йен вздрагивает. – Справедливо, – заключает он, и, кажется, не знает, как продолжить. – Ты выглядишь лучше, – в конце концов говорит Микки, потому что ему все-таки хочется услышать, почему Йен здесь, и он точно этого не узнает, если будет продолжать отталкивать его. На деле, кроме горечи и обиды на душе Микки все еще скребется беспокойство, и, честно говоря, узнать, что Йен преодолел болезнь, а не лежит обездвиженный в психушке или бесплатной клинике с положительной реакцией на ВИЧ, облегчение. Он подозревает, что при желании смог бы узнать это от Мэнди, которая все еще, наверняка, общалась с Йеном – в той или иной степени – но, когда он появился на пороге ее дома в Колумбусе – спустя несколько недель после того, как Йен выкинул его из своей жизни, через месяц после того, как Кеньятта бросил Мэнди ради официантки из Hooters* с меньшим количеством мозгов, но большим сисек – они по-свински напились дешевой водки и заключили пакт о необсуждении их неудачных любовных отношений. – Мне лучше, – подтверждает Йен, и по тому, с какой легкостью он об этом говорит, понятно, как значительно улучшилось его душевное здоровье. – Конечно, это результат месяцев приема медикаментов и групповой терапии, и иногда Фиона, Лип и Кев затаскивали меня туда силой, но думаю, сейчас со мной все в порядке. – Я рад, – говорит Микки, и он действительно имеет это в виду. И если он смотрит на водяных клопов, рассекающих гладь пруда, а не на Йена, то, что ж, никто никогда не утверждал, что он святой. Он чувствует тяжесть взгляда Йена. – Спасибо, – произносит тот медленно. – Я сделал множество вещей, которыми не горжусь. Микки усмехается: - А кто – нет? Он наклоняется, чтобы поднять камешек с земли, выпрямляется и оттягивает руку, чтобы бросить его в воду. Ему нравится наблюдать, как пара рыб после этого непременно поднимается к поверхности и почти сразу исчезает, поняв, что все обман и никакая это не еда. Йен хмурится и качает головой: – Нет, погоди, ты знаешь, о чем я говорю. О том, что было до таблеток. Знаешь. Когда я похитил Ева. Когда замахнулся бейсбольной битой на Дэбби. Когда порвал с тобой. Микки смеется, потому что это лучшая реакция, на которую он сейчас способен. – Наш разрыв вряд ли можно причислить к категории похищения ребенка и потенциального избиения сестры. Не самоуничижение заставляет его произнести эти слова, в самом деле, не оно. Да, их расставание вырвало сердце из его груди или какие еще клише используют в книгах; но он все еще помнит истеричный голос Светланы и Евгения, притихшего с распахнутыми глазами, на ее руках в полицейском участке Терре-Хот*; помнит страх, исказивший лица Дэбби и Карла, когда они увидели Йена, который лежал на кровати, потерявшись в самом себе. Микки был разбит задолго до того, как в первый раз вжал Йена в свой прохудившийся матрас, но дети, господи, блядь, боже. Йен упрямо трясет головой: – Разница небольшая, – его тон серьезен. – Не для меня. Просто…я продолжал причинять боль людям, которых люблю, потому что все в моей голове исказилось и перемешалось. В одну секунду, мир был черно-серым, в другую – изобиловал красками. Моя семья не понимала меня, потому что это так сложно объяснить. Но хуже всего, что, когда все хорошо, то я и сам не могу понять, что со мной было, – он замедляется и закусывает губу. – По правде говоря, я даже не помню, почему наш разрыв показался мне хорошей идеей. – Ты говоришь, – медленно произносит Микки и не может избавится от холода, сквозящего в его тоне, – что бросить меня было ошибкой? Йен кривится, но, к его чести, не отводит взгляд: – В общем, да. Микки закрывает глаза и отворачивается. – Йен, – начинает он и тут же вынужден прерваться – эмоции душат его. Он открывает глаза и заставляет себя посмотреть на Йена – Йена, который снова обрезал свои волосы; который одет в задротскую хипстерскую футболку, на которой робот дерется с динозавром, и которую Микки не надел бы даже под страхом смерти; лицо которого покрыто таким количеством сезонных веснушек, что почти не осталось места для бледной полупрозрачной кожи. – Слушай, – выдавливает он, и эти слова отдают физической болью, – я не утверждаю, что мне…что я не скучаю по тебе или, что иногда не хочу, чтобы ты вернулся. И я знаю, ты был в аду, а я в большинстве случаев вообще не понимал, что делаю, и может быть… – черт, произносить это больно, – может быть, разрыв не был ошибкой. Может быть, если бы мы продолжили, то это бы убило нас обоих. Но… то, что ты сделал, когда сбежал, а потом вернулся, чтобы бросить меня. Я не позволю тебе поступить так вновь. – Я знаю, – говорит Йен и в отчаянии поднимает руки, и, блядь, в его глазах слезы. – Я знаю, поверь мне, Микки. Я не жду, что ты прибежишь ко мне, будто ничего не случилось. Я не жду, что мы просто начнем с того, на чем остановились. – Тогда чего ты ждешь? – хрипло спрашивает Микки – голос уже смягчился за неимением сил сопротивляться слезам и раскаянию на лице Йена. Йен вытирает лицо веснушчатым предплечьем, присаживается на край водоема и аккуратно пробует рукой воду, словно никогда раньше не видел пруда. Может и не видел, и эта мысль почему-то вызывает у Микки необъяснимую грусть. – Я не знаю, – отвечает Йен беспомощно, продолжая создавать узор из ряби на мелководье – две водомерки неподалеку обходят его стороной. – Я не знаю, как исправить это, или с чего начать. Я просто… – он выпрямляется и вытирает мокрые пальцы о джинсы. – Я просто знаю, что, когда поправился, многое из того, что делало меня несчастным, стало казаться менее значимым. Но тоска по тебе… сожаление, что я заставил тебя уйти, не ослабли. И если существует хоть что-то, что я могу сделать… чтобы ты снова был в моей жизни… то я собираюсь сделать это. Микки сглатывает, проводит рукой по волосам – его взгляд приклеен к другой стороне пруда: теперь ему кажется, что, если он сейчас посмотрит Йену в глаза, то захочет притянуть его поближе и никогда не отпускать, и это то, к чему он еще не готов. – Ну, ты здесь сейчас, – говорит он в конце концов, и только после этого разрешает себе посмотреть на Йена. Йен улыбается ему неуверенно и нежно, почти что застенчиво, и инстинктивно Микки улыбается в ответ. Йен проделал весь этот путь до Кентукки ради него, Йен здесь – Микки еще не знает, что именно это значит, но это определенно что-то. По крайней мере, это начало.