Feeling Sun (I'm No Longer One)

Он садится под тенью дерева – спиной к стволу – и скидывает шлепанцы, прежде чем потянуться к телефону. Он не знает почему, но внезапно ему хочется кому-то позвонить. Даже не зная, кому именно. Но это первый раз за долгое время – с тех самых пор как его вещи забрали перед заключением – когда у него есть телефон, и один из надзирателей, видимо, был достаточно радушен, чтобы зарядить батарею, потому что иначе даже в выключенном состоянии аппарат бы уже сдох. На мгновение его палец зависает над номером Фионы, пока Карл не возвращается в лист контактов и не прокручивает (парадоксально короткий) список имен. Дэбби отвечает после второго гудка. – Карл? – говорит она – голос переполнен эмоциями в диапазоне между волнением и паникой. – Ты в порядке? Когда ты будешь дома? – Все хорошо, – отвечает он, пытаясь звучать по-взрослому убедительно. – Мы вернемся через пару дней. Ненадолго она замолкает. – Вы ведь не к другу Липа поехали, да? – спрашивает она, и Карл морщится. Дэбби всегда была слишком проницательна на его вкус. – Нет, – признается он, потому что теперь врать уже нет смысла. – Карл… – произносит она, но он встревает, не желая выслушивать лекцию. – Мы в порядке, – говорит он твердо. – Все отлично. Ничего не случится, обещаю. Просто не говори Фионе, ладно? – Не скажу, – огрызается она, будто раздражена одним фактом просьбы. Затем она продолжает: – Так, где вы? И я вообще хочу это знать? – внезапно она начинает звучать как Фиона, и он не уверен, как много готов ей рассказать. Когда он отказывается отвечать, выясняется, что им и говорить-то не о чем. Но его это не беспокоит, потому что так было всегда. Они привыкли проводить вместе кучу времени, знать секреты друг друга, но почему-то общих тем для разговора у них не было: ни тогда, ни сейчас. Перед тем, как звонок подходит к концу, она говорит, что скучает по нему, и он заставляет себя ответить тем же, зная, как много это для нее значит. Он видит Липа, который идет по направлению к нему, и бросает телефон на траву, наблюдая за братом, бредущим через луг. – Хэй, – говорит Лип, возвышаясь над ним – его тень закрывает Карла, пока он не садится рядом, плечом к плечу. Он достает сигарету из-за уха, поджигает ее, прикрывая огонь от ветра рукой, и затягивается, прежде чем предложить сигарету Карлу. Карл протягивает руку, чтобы принять ее, и старательно пытается не выглядеть удивленным. С момента его выхода из колонии, Лип делится с ним пивом и сигаретами без задней мысли, как, по памяти Карла, он всегда делал с Йеном: будто не сознательно, автоматически, совсем не думая о своих действиях. Может, это знак того, что Лип больше не относится к нему как к маленькому брату. Может, это знак того, что Лип воспринимает его всерьез. Когда-то, не так давно, Карл бы отдал свою правую руку за такое уважение, но теперь, когда это наконец случилось, он не знает, что делать. – Вы с Мэнди помирились? – спрашивает Карл, аккуратно выдыхая дым перед тем, как заговорить, чтобы не закашляться, как обыкновенный любитель. Лип делает жест, видимо обозначающий «не особо», и пожимает плечами, чтобы усилить его эффект. – Вы снова сойдетесь? – перефразирует Карл, и Лип устало трет лицо. – Не знаю, – говорит он. – Не уверен, что это вообще произойдет. Слишком много воды утекло. Слишком много мостов сожжено. Но я и с не этой целью сюда приехал. – Ну, и что за цель? – спрашивает Карл, его раздирает любопытство. Лип вздыхает и крадет у него сигарету. – Просто…я не знаю. Убедиться, что она в порядке. Попытаться загладить вину. Узнать, сможем ли мы когда-нибудь опять стать друзьями, – он стряхивает пепел с кончика сигареты и пожимает плечами. – Понимаешь, секс можно найти где угодно. Друзей сложнее. На какой-то момент он просто таращится в пустоту, но затем встряхивается и смотрит на Карла. – Ты как? Наслаждаешься сладким вкусом свободы? Карл корчит рожицу и чешет один из комариных укусов. – Сельская местность уже начинает нервировать. Лип смеется. – Да, – говорит он с ноткой сожаления. – Думаю, в душе мы городские жители. Он машет в сторону луга, растянувшегося перед ними: – Красиво, без вопросов, но кажется чужим. Карл щурится в сторону Липа. Солнце играет в его кудрях, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, а сигарета расслаблено свисает с уголка рта. Лип вписывается. Хотя, для него это естественно. – В тюрьме я не чувствовал себя чужим, – говорит он. Он и правда не хотел говорить это вслух, но, теперь, когда все сделано, чувствует облегчение. Лип хмурится. – Ты имеешь в виду, ты думал, что заслуживаешь этого? – спрашивает он, звуча озадаченно и немного обеспокоенно. – Нет, – трясет головой Карл, – чувствовал себя как дома. Лип сводит брови. – Почему? – спрашивает он. – Я думал, что весь смысл в тюрьмы в том, чтобы не чувствовать себя как дома. Карл пожимает плечами. – Да, но наконец-то я не казался себе единственным отмороженным в комнате. Лип недоверчиво смеется. – И когда же ты чувствовал себя единственным отмороженным в семействе Галлагеров? Карл слегка улыбается, потому что да, Лип в какой-то мере прав. Но: – Нет, не тот тип отмороженности, – разъясняет он и протягивает руку за сигаретой. Она уже почти догорела, но длины достаточно для того, чтобы поднести ее ко рту и не обжечь пальцы в процессе. Он думает о том, что, может быть, и не против того, чтобы она его обожгла, и задается вопросом, что бы Лип подумал, если бы знал об этом. – Ты не думаешь, что со мной что-то серьезно не так? Лип задумчиво склоняет голову, и, может быть, Карл должен обидеться, но он рад, что его брат действительно задумывается над вопросом, а не просто смеется или отмахивается от него. – О чем именно мы говорим? – спрашивает Лип аккуратно, и Карл думает, что его брат хранит лист возможных значений слова «не так» в его голове, который сейчас мысленно просматривает: алкоголизм, психическое заболевание, сексозависимость, криминальное поведение, повреждение мозга, отказ печени, ЗППП*. Ха. Список только пополняется. – Иногда мне нравится представлять, как я причиняю боль людям, – признает он и сосредотачивается на тушении сигареты о корень дерева, просто чтобы не смотреть на Липа. Его брат затихает на какое-то время. – Да, мне тоже, – говорит он как ни в чем не бывало, и Карл наконец поднимает на него взгляд. – И как ты поступаешь? – спрашивает он, и Лип пожимает плечами. – Ломаю вещи, в большинстве случаев, – делится он. – Если этого недостаточно, то затеваю драку с кем-то, кто больше меня. Понимаешь… я могу причинить им вред, но и они ответят мне тем же. Кажется… я не знаю, но это кажется справедливым в какой-то степени, понимаешь? Господи, это философия отморозка, – его смех немного нервный, и Карл неуверенно улыбается и кивает так, будто он все понимает. Но по правде говоря, Карл не думает, что они с Липом похожи. Он не думает, что Лип дрочил на мысль о чьей-то публичной казни – пусть Мария Антуанетта и была мертва уже тысячу лет. Он не думает, что Лип ставил эксперименты на животных, не думает, что он знает тот вид наслаждения, который испытывал Карл, уродуя куклу Барби. Лип просто заходится в гневе, накапливает ярость, которая не находит выхода. Карл думает, что когда он говорит о том, что хочет причинить кому-то боль, то он имеет в виду Монику и Фрэнка. Они все злятся на своих родителей, в той или иной момент желали им смерти, но Лип? Лип ненавидит их всеми фибрами своей души. Ненавидит их за то, что они сделали с ним, его братьями и сестрами, за извращенные представления о семье. И Карл понимает почему, правда понимает, но у него никогда не было достаточно эмоциональных сил для такого презрения к ним. Хотя, ему нравится сама идея того, что Лип думает, что это их общая черта. Так что он ничего не говорит и оставляет свое мнение при себе. – Я думаю, хитрость в том, чтобы контролировать это, – наконец говорит Лип, – а не позволять этому одержать контроль. Помни это и всегда ищи тот выход, который не причинит никому вреда, – он смотрит на Карла серьезно, будто ожидая какой-то реакции, и Карл кивает, хотя и не уверен, что понимает брата. – Ты когда-нибудь хотел причинить боль мне? – внезапно спрашивает Лип, звуча любопытно, как если бы он и вправду хотел это знать. Так что Карл прогоняет в голове все свои побуждения, всех людей, которым хотел навредить. – Нет, – наконец искренне говорит он, и почему-то эта мысль его согревает. – Ага, – говорит Лип, будто и не ожидал другого ответа. – Я тоже. Затем он встает и треплет голову Карла, как тогда, когда тот был маленьким, и Карл даже не трудится стряхнуть его руку. Он думает, это означает, что, хотя Лип и воспринимает его всерьез, он все равно всегда будет его младшим братом, и Карл, кажется, не возражает.