7 грехов

Можно ли назвать её прекрасной? Вряд ли. Притягательной – да, тысячу раз да. Острый, нехороший блеск чёрных глаз, копна красно-рыжих волос и неуловимо-опасные движения. Движения хищной птицы, которая видит добычу, которая хочет есть. Быстрая, худощавая, с холодными руками… Наверное, она единственная из всех горгулий, у кого всегда холодные руки, что ночью, что днём. Хоть днём она и не горгулья, а… Человек. Какое унизительное название. Человек, слабый и ничтожный. Нет ни клыков, ни острых когтей, ни мощных крыльев, ни страшной силы. Ничего – и приходится брать в руки огрызки железа, которые люди называют оружием. Жалким созданиям – жалкое оружие, не так ли? Но кое-что всегда остаётся при ней. Она танцует для своих мужчин. Прогибает спину, откидывается назад, показывает точёную шею, плечи и грудь, качает бёдрами, смотрит маняще… Каждое движение её гибкого статного тела – приглашение. Коснись бёдер, проведи вверх по талии, прильни губами к груди – она не откажет, она прижмёт к себе, она вскрикнет, как подстреленная птица… Её дыхание жарко опаляет кожу, её острые зубы впиваются в твоё плечо, а алые лихорадочно-горячие губы и острый язык очищающим огнём ласкают рану. И ради того, чтобы вновь оказаться в её объятиях, мужчины сделают что угодно – разумеется, если Демона не убьёт их после этой ночи. Она танцует для своих мужчин. Танцует языком пламени в их руках – страстная, дикая, горячая. Попробуй укротить, но, скорее всего, будешь укрощён сам. Сколько их было – этих мужчин?.. Горгулий по всему миру, а позже, после злой выходки Пака, и людей? Сначала Демона, у которой тогда ещё не было имени, стыдилась своих желаний, которые возникли неожиданно быстро. Она всегда была ненасытной, и от воспоминаний об их ночах с Голиафом огонь внизу живота, юношески жаркий и нервный, становился ещё сильнее. А потом, после нескольких партнёров, это ушло. Она говорила себе, что Голиаф, возможно, и вовсе не проснётся, что это, в конце концов, физиологическая потребность, и… Можно отдать ей должное: поначалу все её мужчины были широкоплечими брюнетами, и на пике оргазма она кричала одно и то же имя. Но затем секс стал для неё удовольствием сам по себе, и каждый мужчина – а иногда и женщина – на несколько часов становился особенным. Она выгибалась в их руках, кричала, всхлипывала от желания, царапала спину и кусала мочку уха, шептала в него что-то – грязно, возбуждающе… Она даже не вздрагивает, когда воображение представляет ей сладко изгибающуюся и стонущую в её руках дочь. В конце концов, что её может ждать среди этих мужланов?.. Они никогда не смогут доставить удовольствие женщине. Теперь, спустя столько лет, Демона это понимает, и Голиаф – не исключение. Правда, иногда она вздрагивает под его – до сих пор непривычно! – холодным ненавидящим взглядом, и на долю секунды превращается в ту юную, безумно влюблённую безымянную горгулью… Но затем жёстко и уверенно изгоняет её из своего сознания. Быть Демоной ей нравится намного больше.