7 грехов

- Для горгульи охранять свой дом – всё равно, что дышать, парень, - говорит Гудзон, рассеяно почёсывая Бронксу загривок когтистой лапой. – Запомни это хорошенько, я уже устал напоминать… Молодёжь, хех. - Я помню, - фыркает Бруклин, откидывая с лица неопрятные грязно-белые пряди длинных волос. – Но разве это можно назвать домом? – он с досадой обводит рукой комнату вокруг. Неуютную, слишком большую, явно непригодную для житья – даже горгулье. – Это жалкая пародия, - парень с тяжёлым вздохом садится на пол, скрестив ноги по-турецки – подсмотрел эту позу у Элизы – и, кривя тонкие сухие губы, скребет когтями по полу. - Раньше ты не говорил так, - хриплый сорванный голос Гудзона, как обычно, спокоен и размерен. Он вытягивает ноги, скрещивает их в щиколотках, и смотрит на Бруклина сверху вниз с какой-то унижающей ласковостью. Горгулья передёргивает узкими костлявыми плечами, косит раздражённо горящим взглядом и сжимает обмётанные лихорадкой губы в одну тонкую линию. – Что тебя гнетёт, парень? Когти Бруклина оставляют на полу ещё более глубокие царапины. Горгульи не лгут, и тем более – не лгут соратникам по клану. Просто не могут лгать, а потом Бруклин выдыхает сквозь стиснутые зубы – выдох получается свистящим и резким – и отвечает: - Анжела, - вкладывая в это имя всё: и болезненную нежность, и желание обладать, и раздражение, и унижение, и горечь, и едкую, выедающую всю душу – зависть. Не к ней самой, конечно же, а к её счастью. Рядом с Бродвеем она и впрямь выглядит счастливой. Жмётся к его плечу, кладёт на него голову, обнимает за пояс. Целуются по углам, как подростки – и зачем только прячутся?.. Всем уже давно всё известно. - И чем тебе не угодила дочка вожака? – удивляется Гудзон. Бруклин снова выдыхает со свистом и сжимает кулаки так, что острые скрюченные когти впиваются ему в ладони. Он хочет успокоиться – правда, хочет. Не стоит повышать голос на старика, но… Слова рвутся наружу сами. - Да сколько можно! – вскрикивает он подраненной птицей. – Анжела выбрала Бродвея, да зачем он ей сдался, объясни, наконец?! – он вскакивает на ноги, нервно прохаживается из стороны и в сторону, впечатывается кулаком в стену. – Почему таким недотёпам достаётся всё самое лучшее?! Красавица и чудовище, вашу мать! Они даже не смотрятся вместе, я готов поспорить, что она с ним из жалости! Из этой грёбаной жалости! - Бруклин… - растеряно окликает горгулью Гудзон, тянет к нему руку – но Бруклин сердито отталкивает её прочь. - А Голиаф? Вожак, ха! Сначала Демона – первая красавица в клане, потом Элиза его выбрала! Почему не меня, Гудзон?! – он зарывается когтями себе в волосы, с силой дёргает – между пальцев остаются клочки шевелюры. – Почему… Не… Меня… Бруклин обессилено падает на пол, сутулится и закрывает лицо руками. Его трясёт, но вовсе не от слёз – от напряжения и злости. Он поднимает голову, выдыхает и стирает кровь с прокушенной губы. - Вчера… Во время дозора, - хрипло продолжает горгулья, - Голиафу пуля в бок прилетела, помнишь? И Анжеле ещё… В крыло. Голиаф Элизу выронил, а Анжела сама падать начала. Бродвей так за ней кинулся… - в тёмных глазах Бруклина – злое, колючее отчаяние. – Как будто она – смысл его жизни, понимаешь?.. И Голиаф… У него есть стимул, понимаешь, Гудзон?! Стимул перебарывать себя, стимул жить и ждать рассвета, чтобы залечить раны, а следующей ночью снова обнять её. А у меня стимула нет, - Бруклин рассмеялся нервным сухим смехом, как будто посыпался из банки сушёный горох, и упал на пол спиной, раскинул лапы. – Смысла нет. Ничего нет. Ты бы знал, Гудзон, как я им завидую… - снова тихий нервный смешок. – Как завидую. Гудзон молчал. Наверное, впервые в жизни ему действительно было жаль мальчишку, и он совершенно не мог подобрать нужных слов. Тем более, что горгульи не могут утешить словами – им нужно действие.