7 грехов

Резная рама, тяжелая, витая, с двумя оленями, что сцепились рогами, на вершине. Серебрится зеркало, точно море вокруг Авалона в штиль, манит заглянуть. Смотри, Анжела, смотри вглубь зеркала, любуйся собой, красавица... Почти робко, нежно, точно тонкой ткани, касается девушка рамы, проводит по ней когтями, оставляя неглубокие тонкие царапины, смотрит пристально, точно русалку увидеть надеется… но видит только себя. Впрочем, она везде видит только себя. Высокие скулы, какие только у королев бывают, щёки впалые, подбородок острый. Нос тонкий, такой бы на монетах какой-нибудь сказочной страны отчеканивать, губы полные, тёмно-алые, чувственные… Любит целовать их Бродвей, целует нежно, почти робко, ласково, гладит грубыми неумелыми ладонями точёную женскую спину. Хороша она, ох, хороша… Сияют северной ночью тёмные глаза под длинными ресницами, густые волосы, в которых, кажется, звёзды запутались, да и остались там, решив не возвращаться на небо. Зачем? Ведь она прекраснее неба. Избаловали девчонку, ох, избаловали… Габриэль с малолетства твердил ей, краснея, что она прекрасней всех на свете, Магус, улыбаясь, трепал по волосам и заплетал косички, воркуя, точно старый голубь, какие у неё роскошные волосы, отец… Отец ничего не говорил, только смотрел с восхищением. Бродвей немел от восторга, глядя на неё, особенно, когда она снимала для него своё платье и нежно прижималась молодой грудью к его телу, тянулась к его губам. Бруклин смотрел жадно горящим взором, поедая глазами, прожигая дырки в тонкой ткани белого платья, Гудзон улыбался ласково, поглаживал бороду. «Был бы я помоложе, - посмеивался он в открытую, - у Бродвея появился бы конкурент». А Анжела смеялась звонко и ласково целовала старика в висок. Всякому приятно такое восхищение. Анжела привыкла к этому с малолетства – и злилась, если не видела его в чужих глазах; если не получала его в полной мере. Голиаф смотрел с восхищением – но то была лишь отеческая нежность. Истинное восхищение, истинная любовь читалась в его взгляде лишь когда он смотрел на Элизу, на эту человеческую женщину… И что в ней такого?.. Анжела досадливо кусала пухлые губы и сжимала пальцы в кулаки. «Она похожа на кошку, - сказал ей как-то раз Гудзон, улыбаясь, - такая же гибкая, ласковая и в то же время чем-то опасная». Анжела тогда фыркнула и отвернулась от старикашки, обхватив себя за плечи руками. Ну и что! Подумаешь – кошка! Ведь она лучше, она – как ангел! Так говорил Бруклин. Но не только на неё смотрел он с восторгом – когда Демона появлялась поблизости, тонкие губы горгульи пересыхали, он облизывался и становился похож на хищного зверя перед броском. Следил глазами за каждым её движением, а она точно нарочно его дразнила: поведёт плечом, облизнёт губы, выдохнет отрывисто, поднимется и опустится полная упругая грудь… И вроде бы не принадлежит ей Бруклин – а всё равно неприятно. Всё равно кусает Анжела губы с бессильной обидой… Ещё более неприятно, когда Бродвей на неё внимания не обращает. И снова – Маза, снова эта человеческая женщина!.. Напарницей её называет, за плечи обнимает с улыбкой, а она смеётся и гладит его по безволосой голове. Предатель! И хочется Анжеле глаза выцарапать этой женщине, чтобы не смогла манить этой чёрной глубиной её отца и её возлюбленного. Хочется изломать гибкое стройное тело своей матери, чтобы не пересыхали губы Бруклина, чтобы не следил он за ней с маниакальной жадностью. Чтобы только на неё смотрели они, чтобы только её замечали, только её любили. Смотри в зеркало, Анжела, смотри, если в своей гордыне утонуть не опасаешься...